Подумав, он решил, что сегодня непременно придёт пораньше, к шести, например. Чтобы… исповедаться. Острой необходимости не было, но что-то туда тянуло. Кто знает: скорее всего, это его последняя исповедь. Ему хотелось, чтобы священник окунул его в леденящую правду, которой он не видит, хотя и смотрит в неё.
***
— От исповеди к исповеди мои слова становятся всё безумнее, искреннее и, презираю это слово, но теплее, — Джон держался обеими руками за решётку, прислонив к ней голову, словно боялся упасть в какую-то пропасть.
— Оно и к лучшему. Ты уже и забыл, что желал в самом начале, но я помню. Спокойствия. И оно, сын мой, кажется, наступило.
— Спокойствия… — Константин, улыбаясь, хмыкнул. — Мне кажется, я достиг последней стадии, о которой вы мне говорили.
— Ты разобрался со своими чувствами?
— Почти, — Джон врал: разобрался он наполовину. — Я готов принимать решения.
— Тогда чего же ты хочешь от меня? Какие принимать решения, ты знаешь, раз разобрался. Однако если тебе будет не хватать уверенности, ты всегда можешь обращаться.
— Я бы хотел спросить вас: что вы думаете об этой ситуации? Кто мне этот человек? Просто интересно услышать мнение со стороны… — Константин едва выкрутился и теперь, приподняв бровь, нетерпеливо ожидал ответа. Он последовал не сразу.
— Этот человек… дорог тебе, — хоть они и говорили всегда шёпотом, Джон услышал смятение в этих словах. — Очень важен. И не только сегодня или в предыдущие несколько дней. Он был важен тебе всегда. Тебя не шибко интересует, кто он, какое место занимает в этой жизни; тебе важно лишь то, что скрывается в его душе. Знаешь, сын мой, такие отношения… редко встречаются. Часто я склонялся к мысли: быть может, он тебе родственник? Точнее, был им до того, как стал ангелом?
— Нет, я разве не говорил об этом? Нас нельзя было назвать друзьями. Вы бы не назвали нас даже хорошими знакомыми, если бы встретили нас вдвоём. Впрочем, я не так сильно изменился с тех пор. Как знать, как оно выглядит со стороны? Это здесь я превращаюсь в чёрт знает какую неженку и говорю банальные слова!.. Ему я не сказал ничего и не показал и трети того, что говорил здесь, с вами.
— Показал, Джон, показал… Ведь ваши отношения стали теплее.
Джон замолчал, не зная, как опровергнуть: этот мужчина за решёткой всегда видел его ситуацию лучше него. Он только вздохнул, покачал головой и медленно проговорил:
— Возможно…
— И, Джон… — в шёпоте святого отца послышались доверительные, мягкие ноты: это значило, что сейчас он говорил с Джоном не как посредник между Богом и смертным, а как человек с человеком. — Лучше не врать самому себе. Страдать от скрывания жуткой правды от себя, чем от самой этой правды, в два раза больнее. Надеюсь, ты понял, о чём я.
Джон всё понял: это было о его эмоциях, которые он толком не разложил по полочкам. Святого отца оказалось трудно обмануть; а себя — ещё труднее.
— Наши исповеди потеряли свою традиционную форму. Как будто я у психолога.
— По своей сути, раньше оно так и было. Главное, чтобы человек находил отдушину в этих разговорах.
— Я нашёл… — Джон усмехнулся и полностью уселся на колени, отпустив наконец решётку. — Знаете… я непременно приду сюда ещё раз. Только это уже будет последний раз. Я приду точно разобравшимся в себе. Приду другим человеком…
— Уйдёшь другим человеком, — поправил священник; Джон не услыхал: он прислушался к себе; ему казалось, что он наблюдает появление чего-то грандиозного, но хрупкого. Стоит чему-то пойти не так, и этот гигант рухнет. Это было самое удручающее и горькое чувство в его жизни.
— Твоё дело уладилось?
— Да, почти. Стало быть, это конец.
— Подумай, Джон, чего ты хочешь на самом деле. Если ты желаешь, чтобы это был конец, оно так и будет. Если чего-то другого… всё в твоих руках. Просто подумай, попробуй посидеть в тишине здесь пару минут, когда закончим. Я оставлю тебя одного.
— Вы правы: здесь лучше думается.
— Освобождаю тебя от твоих грехов во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
— Аминь.
Было слышно, как спешно открылась дверца с той стороны исповедальни и святой отец вышел. Джон развернулся спиной к решётке и запрокинул голову. В голове было пусто, но стойкое ощущение того, что он уже всё решил, никуда не уходило. Он решил, но и сам не мог разобрать что. Не зря его одолевало чувство того, будто вокруг всё умирает и рушится; он видел себя стоящим на клочке камня, что плавал посреди разъярённой лавы, которая уже подтачивала края его опоры. Необходимо ещё совсем немного времени, и он погибнет окончательно. Но это не пугало. Ведь Джона Константина ничего не могло напугать. Он был готов. И знал, с чем имеет дело.
— Неужели это всегда так отвратительно? А врать себе?.. — Джон в полусознательном состоянии сказал это, безумно усмехаясь, а после даже не мог вспомнить, что имел в виду. Но, чтобы он ни говорил, он понимал, что в любом случае был прав.
Джон вышел из исповедальни и направился к главному алтарю: за ним то и дело сновали люди в рясах — близилась вечерня. Дождь бил по окнам и негромко стучал по куполу. Несмотря на осеннюю мрачность и угрюмость, что накинулись на Лион нынче, витражи будто бы сами излучали свет и были почти единственным украшением этой церкви. Тёмный блестящий камень действовал как-то особенно угнетающе в такую погоду; Джон глянул наверх (в который раз) и вдруг почему-то вспомнил слова Кристиана, когда они стояли в каком-то соборе; теперь ему самому показалось, что он, допустим, крестьянин, живёт в какие-нибудь Средние тёмные века и пытается понять что-то слишком недоступное для себя. Зачем он об этом думал? Наверное, чтобы на секундочку отвлечься и перенестись хоть на немного туда, за пределы купола, этого города и глянуть на всё сверху. И на мгновение понять, какие же всё это мелочи, а потом, из-за какого-нибудь шума, вдруг резко упасть вниз. И снова стать обычным крестьянином, которого завтра сожгут на костре. И осознать, что всё-таки это чудесно.
Сколько он так простоял — неизвестно; смутное воспоминание о том, что ему сегодня надо встретиться с Крисом, кое-как вывело его из этого состояния. Он развернулся и направился к выходу; его глаза, бегло пробежавшиеся по сидящим прихожанам, без ошибки отличили съёжившуюся мокрую фигуру с фиолетовым шарфиком на последнем ряду. Джон усмехнулся тому, с каким неподдельным изумлением, слегка приоткрыв рот и подняв брови, оглядывал Крис купола; с его зонта, опущенного в сторону, стекала вода в маленькую чёрную лужицу. Константин подошёл к нему; тот не сразу его заметил.
— Здесь хорошо, не правда ли? — Кристиан вздрогнул и посмотрел на него.
— О да… — он опустил взгляд, словно что-то смутило его, и мелко усмехнулся.
— Разрешишь? — Джон кивнул на скамью: Форстер занял место с краю. Тот поспешно пододвинулся, перед этим пробормотав что-то типа «Извини». Константин присел.
— Я же не слишком опоздал, раз ты решил зайти сюда?
— Нет-нет, это я пришёл слишком рано, а на улице дождь, вот и забежал на минуту сюда… — Форстер прислонил зонт рядом со скамьёй. — И часто ты здесь бываешь?
— Нечасто…
Они посидели молча слишком долго — наверное, прошло пять минут, но оно было нужно, это молчание… Люди стали входить чаще, занимать передние места, шуршать библиями, а запах ладана становился всё ярче; вечерня должна была начаться с минуты на минуту. Джон ни о чём не думал, просто переводил взгляд с одного предмета на другой и пытался зачем-то запомнить тепло человека рядом. И правда, на что оно ему? И разве тепло тела может быть особенным? Вот и у Джона раньше были уж совсем банальные для него ответы на эти вопросы. Теперь он понимал: это тепло было не просто приятно, оно будто что-то щекотало внутри него, позволяло усмехаться всем невзгодам и с каким-то несвойственным ему позитивом смотреть на будущее. Этот человек, в священном полумраке склонивший голову, оказывается, стал единственным огоньком, что с некоторого времени освещал его путь. Константин не знал, почему мыслил так узко и тривиально, хотя, казалось, в мыслях его то ещё буйство слов и метафор!..