— Послушай, ведь не в школе на тесте профориентации тебя определили экзорцистом… кем же ты мечтал стать в детстве? — выдал Кристиан, балансируя на тонком поребрике, ограждающем газон от берега. Джон долго думал над этим, казалось бы, тривиальным вопросом; детство он помнил ужасно плохо.
— Не знаю, — в итоге ответил он, пожав плечами. — Уже смутно помню те годы. А ты?
— А я… втайне ото всех мечтал быть художником, — Форстер на секунду остановился и смущённо заулыбался, глядя на листок. — В детстве я обожал рисовать, особенно знаешь что? Листья! Осенние пожухшие листья. И получалось недурно. Ну, и нынче иногда порисовываю всякое по мелочи… А когда у меня стало неплохо идти по социологии, как-то автоматически получилось так, что я теперь говорю с тобой о завтрашнем заседании.
— И каким же образом в твою светлую головушку пришло желание облачиться в просторные одежды и ходить по церкви, мотая кадилом туда-сюда?
— Ах, это!.. — адвокат махнул рукой с листком. — Часто в детдоме удавалось сбегать в ближайшую церквушку во время прогулок или походов… как-то так и захотелось. Но если бы даже была возможность, я бы не стал священником… не в этой жизни, увы.
— А художником?.. — Джон повернул голову в сторону озера: на том берегу жидкие кроны деревьев скрывались в лёгкой дымке. — Ведь здесь это вполне возможно: есть, где выучиться, сюжеты картин просто кишат вокруг, а спрос на это дело, кажется, приличный.
— Ну… — Крис спрыгнул с поребрика и, подойдя к самому краешку воды, бросил лист; оранжевое ажурное полотно медленно опустилось на гладь озера. — Так только кажется. На самом деле это довольно трудно и даже накладно. Благо, если есть влиятельные в этой сфере родственники; а так — либо иметь исключительно пробивной характер, либо работать на улице, рисуя портреты или продавая картины. Учитывая, конечно, что Лион — туристический город, может быть, с заработком будет более-менее. Но это была бы очень нестабильная работёнка.
Джон тихо рассмеялся; Форстер поначалу удивлённо глянул на него, потом задумался и наконец понял и тоже улыбнулся. Но Константин всё-таки решил сказать вслух:
— Отговорки?
— Они всегда найдутся. Кто знает, может, из меня получился бы приличный художник…
Впереди стал виднеться сгиб озера; по левую руку возвысились белые арки, оплетённые уже желтеющими вьюнами и идущие подряд, образовывая маленькую аллею. Крис жестом позвал его туда; они почему-то бегом пересекли газон, плавно обогнув деревья, и потом неспешно пошли по мощённой крупным камнем дорожке.
— В искусство надо идти с устойчивой психикой и с полным пониманием того, что придётся прогибаться и ложиться под других людей, как шлюха — под очередного клиента, — Джон не знал, откуда у него вдруг взялись такие мысли. Форстер внимательно посмотрел на него, после отвернулся и, глядя в землю, кивнул.
— Ты прав. А у меня ни того, ни другого… — он горько усмехнулся, а после встряхнул головой. — Не хочешь прогуляться по розарию? Там сейчас не такое буйство цветов, какое было летом, но всё равно очень красиво. Это недалеко: вот видишь зелёную стену кустарников? Розарий за ней.
— Ты представляешь, как глупо звать меня смотреть на какие-то цветы? — Джону удалось хорошо сыграть подлинное недовольство; нахмуренные брови и жёсткость в голосе заставили адвоката задуматься и смутиться.
— Знаешь… честно говоря, я уже и стал забывать, какой ты… какой ты есть на самом деле или только в представлении других людей, — Крис помотал головой, словно отрицая что-то про себя, и улыбнулся. — Это… сложно. Поэтому я перестал думать о тебе как об ужасном человеке.
— А лучше бы просто перестал обо мне думать, — Джон остановился: какого чёрта он вновь говорит нечто отвратительное? Форстер остановился чуть позже, прямо перед ним и развернулся. Выглядел он поначалу потерянным и малость сконфуженным; опущенные уголки губ, приподнятые брови и сжатые пальцы в кулаки — так адвокат расстраивался и в прошлой жизни. Ничего необычного, но он почему-то всегда сжимал руки в кулаки. Спустя пару мгновений Кристиан, до этого внимательно смотревший на него, вдруг улыбнулся, а потом и вовсе тихонько засмеялся.
Отвернувшись, он пояснил (хотя Джон начинал смутно догадываться):
— Видел бы ты себя сейчас! Ужас в глазах похуже моего… — Константин малость опешил, поглядел в сторону какого-то стеклянного сооружения рядом, увидал будто не своё лицо, пару секунд подумал и усмехнулся. Это не показалось ему глупым. Аппарат, отвечающий за действия в экстренных ситуациях, когда пытаются проникнуть в его душу, будто очистился от копоти, что оседала на нём каждый раз, когда Джон разочаровывался в окружающем. И теперь он стал работать слишком по-иному.
Он нагнал Криса, идущего неспешно. Тот улыбался; когда Джон поравнялся с ним, посмотрел скорее не вопросительно, а уверенно насмешливо.
— И часто ты говоришь не то, что думаешь?
— Всегда. И, между прочим, это довольно практично.
— И смешно.
— И ужасно в глазах других, — Джон уже говорил с удивлением, подозрительно поглядывая на адвоката. Тот выглядел спокойно, а мягкий свет от фонарей делал выражение его лица несколько безмятежным.
— И довольно наивно.
— Боже, ты и правда болен!
— В каком-то смысле, не могу не согласиться… — Форстер покачал головой. — Впрочем, это никак не влияет на наш поход в розарий. Поглазеть на увядающую красоту должно быть как раз в твоём стиле.
Джон не мог поспорить: парнишка определённо знал его вкусы. Но ему ещё было неприятно за своё поведение, столь неожиданное и, кажется, открывающее его с новой стороны. Хотя последние несколько дней он думал, что Кристиан начинает догадываться о какой-то его черте характера, которая сводит на нет всю предыдущую циничность. Он даже не знал, что это именно, но предчувствовал плохой конец, если это продолжится.
После бесцельного хождения между аккуратными грядками с копной шипастых стеблей и разноцветной феерией на их концах они вышли обратно в парк и достигли конца озера, с которого на другой стороне были видны всё ещё казавшиеся мощными чёрные ворота, теперь будто бы только слегка припудренные золотом. Там-то Кристиан и Джон отчего-то остановились, задумавшись каждый о своём, и вместе — глядя на тот край, казалось бы, уплывающий в тумане. Берег здесь зарос мягкой низкой травой и плавно спускался к воде, что аккуратно плескалась и задевала маленький обрыв. В редком камыше около берега от чего-то скрывались пятнистые утки со своим паводком, а в отдалении грациозно плавали пары лебедей, почти что светящихся на фоне темнеющего неба и воды.
Удивительно, но всё словно замерло в тот момент; было необычно тихо, голоса людей не доходили досюда, а скрипичная музыка растворялась в накрывающей их мгле. Было настолько тихо, что Джон слышал равномерное дыхание своего адвоката, что стоял в двух шагах от него. Ему казалось, что ещё немного — и он услышит, как бьётся сердце того; отчего-то ему думалось, что Крис чем-то взволнован. Какая банальщина для Джона Константина! Но в тот момент стало плевать на всё это; хотелось заговорить о чём-нибудь, вывести разговор в нужное русло. Только вот Джон не знал, какое это — нужное. И вообще о чём он хочет узнать.
Первым, как всегда, опомнился Крис.
— Давай сядем туда. Я ведь вспомнил кое о чём. И даже принёс это, — он указал на белую, с местами обвалившейся краской скамейку невдалеке. Как только они уселись, Крис начал:
— Я тут вспомнил: мы начали партию, но не закончили. Не против? — из кейса мягко выскользнула шахматная доска и легла между ними. Джон ухмыльнулся и покачал головой: конечно он не против.
***
Удивительно, но и вместе с тем как-то слишком банально партия закончилась ничьей. Форстер признался честно, что всегда страдал одним плохим качеством: он не любил проигрывать, причём не любил как-то слишком маниакально, ревностно. Не проиграть у него становилось самой высшей целью, ради которой он шёл на любые жертвы. Джон видел, что это было чистосердечным признанием, но сам только лишь равнодушно пригладил волосы и небрежно бросил: