— Это напоминает стратегию маленьких детей: они также бестолково упрямы и желают только лишь выигрыш. А когда проигрывают, начинают истерить…
— Ну, я же такого про себя не говорил, Джон! — смутившись, воскликнул Крис, поспешно собирая шахматы в кейс. — Хотя в какой-то степени похоже…
— Зачем ты доверяешь мне свои тайны? Видишь же, что это бесполезно… — Джон откинулся на спинку скамьи и вновь посмотрел на ту сторону озера, где уже почти утопали в тумане устрашающие ворота Тет-д`Ора.
— Ничего, я привык… к этому «бесполезно», — губы Криса подёрнула лёгкая улыбка. — Оно помогает мне. Учит не доверять людям.
— Не доверять через доверие? Ты чудной, — Джон привстал и кивком головы показал, что пора идти.
— Не чуднее тебя, точно.
— Ты же ничему не учишься. Просто продолжаешь глупо верить мне, — они вышли на тёмную аллею, где раскидистые алые клёны склоняли свои ветви вниз, перемежающиеся с ними низкие деревья черёмухи скромно качались на ветру, а грязно-жёлтые тополя составляли столбы образовавшейся арки. Здесь совсем опустело за время игры; оно и понятно: близился поздний вечер, парк терял свою привлекательность и краски.
— Уже нельзя ничего поделать, ты (так получилось) — исключение. Хотя, знаешь, мне ведь и нужен был такой, как ты. Это ведь логично. Лучше пережить это сейчас, вкусить по-полному.
— Зачем тебе такая морока? Мог бы выбирать людей, подходящих тебе; неподходящих иногда уже издалека видно, — Форстер слишком незаметно оказался идущим уже плечом к плечу с ним. Но Джон уже не старался уходить; Джону уже всё стало ясно. Крис рассмеялся.
— Иногда! То-то и оно, что иногда… да какая тебе разница? Скорее всего, я садист…
— Садомазохист…
— Да? И кто же из-за меня страдает?
— Кто-то…
— …кроме тебя, — очень точно договорил за него Форстер. Джон обернулся к нему и, зачем-то усмехнувшись, кивнул. Стороннему наблюдателю бы не показался этот разговор особенным; но, кажется, для них он имел скрытный смысл. Скрытный, кажется, ясный, но ещё не до конца.
Над озером стали кружить чайки, почти неслышно, будто в отдалении, и жалобно крича. Над кроной деревьев чёрной тучкой плавно качалась туда-сюда стая воронов, каркая; становилось жутко из-за этих звуков, переливающихся по парку громким отзвучьем и завораживающим эхом. Сразу вспоминались детские сказки, где именно вот в таком вот сказочном лесу начинались какие-то невероятные приключения.
— У меня появилась идея. Жаль, что на её исполнение может потребоваться больше времени, чем я предполагал… — Форстер задумался, приложив ладонь к губам и нахмурив брови.
— А я-то тут причём?
— Притом, что я хотел поделиться с тобой. Впрочем… — Кристиан хмыкнул, покачал головой и, закинув конец спадающего шарфа на плечо, радостно продолжил: — Если ты никуда не спешишь этим вечером… а ты точно не спешишь, то… Достаточно найти хороший вид.
Джон давным-давно перестал принижать самоуверенность своего адвоката: некоторые вещи парнишка видел с ужасающей проницательностью. Несколько минут они шли в глубоком молчании, пока не свернули наконец на широкую дорогу, под углом ведущую к выходу. Правда, Крис потянул его в боковую аллею, которую было и не разглядеть среди чёрных кустов. Это была узкая тропинка, поросшая мхом; Форстер сказал, что раньше здесь была дорожка для велосипедистов, теперь её пристроили к аллее.
Тропинка шла вниз, спускаясь к озеру; от шумной, ярко освещённом аллеи Оранжери они были ограждены стеной кустов и деревьев и уходили всё дальше и дальше… В конце она вывела на уединённый клочок берега, по сторонам полностью закрытый зелёной изгородью. Посреди него неуклюже стояла покосившаяся скамейка с отсутствующими прутьями и облупившейся краской; только извилистые кованые ручки в виде стеблей, на концах которых распускалось по чудесной розе, ещё придавали этому помаленьку сгнивающему предмету былую красоту. Берег в этой части почти весь зарос рогозом, но небольшой просвет шириной метра в два открывал несколько печальный и таинственный вид на виднеющийся островок впереди; тёмно-зелёный, холмистый, без единого, казалось, признака жизни там, скрывающийся в тумане, он был похож скорее на какого-то ужасного мохнатого животного из уже далёких, но ещё всплывающих в голове детских сказок.
— Нам повезло, что нынче здесь не тусуются парочки влюблённых, — фыркнув, с насмешкой произнёс Кристиан. — Знаешь, я абсолютно счастлив, что сейчас осень: тогда становится очень мало любви. Только депрессии… — они столкнулись пристальными взглядами, — депрессии и расставания.
— Ты ещё больше становишься похожим на меня.
— Это довольно весело?
— Это довольно ужасно.
Кристиан приложил тыльную сторону ладони к губам, слегка повернув голову направо — этот жест был новым у него, но Джон знал, что он выражал: слишком глубокую задумчивость, настолько глубокую, что, наверное, в этот момент адвокат уходил полностью в свои мысли. Потом Кристиан выпрямился и, улыбнувшись, жестом показал Джону присесть на скамейку. Несколько недовольный этим положением, этой уединённой атмосферой, Джон медленно проследовал к скамье и присел туда; Форстер приземлился рядом.
— Надо подождать всего лишь полчаса. А может, и меньше. Можно даже подглядывать, но не слишком часто, — говорил Кристиан, доставая из кейса альбом и связку разномастных карандашей. — Думаю, тебе понравится.
Он тепло улыбнулся, дольше обычного задержав взгляд на Джоне, удобно пристроил чистый лист у себя на коленях и принялся делать настолько лёгкие отметки карандашом, словно и не прикасался к бумаге. Константину всегда нравилось наблюдать за творческой работой; совершенно воздушные движения, после которых, думалось, не должно оставаться никаких линий, оставляли за собой изогнутые наброски какой-то реальности, застрявшей в голове Криса и стремившейся выплеснуться на бумагу. Это было удивительно.
Но Джон старался не смущать адвоката слишком пристальным созерцанием, когда тот недовольно цокал и принимался усердно стирать резинкой, и иногда нарочно отворачивал голову в противоположную сторону. То и дело из большой связки карандашей вытаскивался один или сразу два; вскоре от неё осталась только чёрная нитка и куча карандашей — вокруг. Джон лишь однажды нарушил молчание, с удивлением спросив:
— Разве не слишком темно для рисования?
— Когда-то давно я рисовал и ночью… — секунд пять спустя ответил адвокат, грызя карандаш и критично посматривая на лист. — В этом деле, знаешь ли, найти отмазку легко. Труднее — отыскать причину, чтобы творить. Нечто внутри меня смутно шепчет, будто я нашёл… — на пару мгновений Крис поднял глаза; и снова они вдвоём уставились друг на друга так, будто в этот момент хотели говорить или даже уже говорили о чём-то важном. Джону казались опасными эти моменты — будто некая искра начинала неистово и ярко сверкать между ними… нет, между их душами. В такие моменты в груди назревала словно грозовая туча, насыщенная гибельными словами-«электричеством»; сгущавшийся мрак, непроницаемая уединённость, какое-то общее, слишком хорошо читающееся в их глазах отчаяние или безумие вызывали из памяти юные годы и просто приказывали действовать почти бездумно. Как жаль и как хорошо, что Джон не поддался им.
Он только лишь смахнул с пряди волос Кристиана «вертолётик», которые падали здесь многочисленно при порыве ветра с сосны, слегка коснувшись его щеки. Джон и не заметил, какими глубокими и частыми стали вдохи адвоката и каким тёплым — взгляд.
— Мне кажется, всем этим глупым парочкам всё же было здесь неудобно, они просто не хотели этого признавать. Смотри, сколько трухи падает с этого дерева! — Константин проговорил это с напущено серьёзным видом и отвернулся. Форстер усмехнулся и продолжил работу, склонив голову над бумагой.
Когда штрихи стали приобретать форму, цвет и, казалось, душу, Джон перестал подглядывать за созданием картины, хоть и признался сам себе, что полюбил наблюдать за тем, как создаются шедевры. Теперь он смотрел на скрывавшийся в тумане островок впереди: тот был холмистым и весь в тёмно-зелёном лесу. Почему-то напоминал большую черепаху, что с головой сидела в воде, а наружу высунула свой древний, покрытый мхом панцирь. На ум сразу приходили те детские, жутко наивные, но казавшиеся такими эпическими сказки из далёких-далёких лет про волшебные чащи, загадочные озёра и чудо-острова, которые были животными. Джон задумался об этом и усмехнулся; странно-меланхоличное чувство развивалось от этого в груди. Совсем не в его стиле, но какая-то даже приятная тоска нашла на него в тот момент. Только нечаянно дотронувшийся до него парнишка (спешно ловил укатившийся карандашик) вывел его из этого состояния. Взгляд Константина вновь упал на рисунок и поспешно отвёлся: Джон подумал, что лучше будет оставить сильнейшее изумление на потом. И, откровенно говоря, не ошибся…