Ровно через двадцать пять минут Форстер, пожёвывая карандаш и хмуро, критически поглядывая на картину, возвестил о том, что «вроде бы готово», и смахнул с картины остатки резинки. Потом улыбнулся и аккуратно протянул ему лист. Джон взял его одной рукой, но так полностью и не забрал из рук Криса; искреннее, почти не скрываемое (ибо смысла здесь противиться уже не было) изумление обездвижило Джона, заставив его остановить картину на полпути к нему.
Всё, что было возможно изобразить так качественно, ярко и непринуждённо за жалких полчаса, уместилось на этой картине. Сложно и в то же время просто было сказать, что изображено на этом рисунке; Джон не сразу осознал.
На ней был мир, их окружавший в эту минуту, и они сами, в этот момент, что происходил сейчас, с ними. Удивительное ощущение, будто он живёт и снаружи и внутри, настигло Джона в ту же секунду. На простом листе бумаги обычными карандашами был нарисован этот берег, частично заросший рогозом и камышом, склонившиеся чёрные ветви деревьев, летящие, словно снег, жёлтые вертолётики, утонувший в тумане остров-«черепаха» на заднем плане, бесконечная, чистая и невесомая, набросанная лишь штрихами, но оттого не менее чёткая озёрная гладь — казалось, что всё это оживёт: камыш задёргается от живущих в нём уток, деревья мягко закачаются на ветру, который вот-вот должен налететь, слетающие семена закружатся в своём особенном, лиственном и последнем вальсе до земли, остров позади вообще проснётся, вытащит голову из воды и черепашьим ходом поплывёт по своим делам, а в озеро достаточно кинуть лишь мелкий камешек, и его ровная поверхность покроется рябью.
Та же сломанная скамейка посреди этой природной идиллии; и они — те же, но, к счастью, не сломленные. Крис изобразил людей на своей картине в профиль — за полчаса, конечно, Джон не ожидал увидать каких-то изысков в плане изображения их самих, но был вновь удивлён: каждого из них Форстер обозначил характерными чертами, не вдаваясь в подробности. Вот он, Джон Константин, держит картину и, привычно нахмурившись, внимательно смотрит на неё; чёрное пальто, чёрные волосы, хмурый взгляд — этот парнишка без труда уловил всё самое важное в нём! А сам Кристиан на картине лишь мило улыбался, глядя на него, и явно ждал каких-то слов; такое же чёрное пальто, фиолетовый шарф, курчавые волосы и тёмные, но добрые глаза. Это сидели не они, а две противоположности, ищущие правды и уходящие всё дальше от неё.
Джон был приятно удивлён и совсем не заметил, что картина полностью перешла к нему.
— Это невероятно! Сделать такое за полчаса и в такой обстановке… а ты точно адвокат, а не известный здесь художник? — Джон вопросительно глянул на него; парнишка рассмеялся.
— Точно! Можешь и не сомневается. Тут ведь почти ничего не прорисовано, а набросано всё большими штрихами. А чтобы сделать траву и листву, как в реальности, особых умений и не нужно, а вода вообще на раз-два делается — каждый сможет также, если глянет урок в Интернете. Знание пропорций, света-тени и техники срисовывания вообще даётся чуть ли не на первых занятиях в художке, — Крис говорил это очень смущённый и собирал карандаши обратно в связку.
— Это для тебя всё так просто. Не каждому дано желание вообще копаться в этом и чему-то учиться. У тебя талант есть определённо… — Джон снова задумчиво окинул картину взглядом, а потом тихо добавил: — И фантазия…
— Сюжетом и надеялся я тебя удивить, — Форстер уже сложил карандаши и теперь запихивал бумаги. — Дай-ка её на секундочку. Последние штрихи…
Кристиан достал из общей связки чёрный мелок и что-то быстро накрапал в углу картины, а потом, покопавшись в кейсе, извлёк чёрную шёлковую ленту и, свернув лист трубочкой, завязал ею.
— Не должна помяться — бумага плотная, почти как картон! Держи, — он подал свёрток Джону, ещё пребывавшему в недоумении. — Да тебе это, тебе! — адвокат рассмеялся и встал со скамьи. — Пусть хоть что-то будет изредка напоминать тебе обо мне. Как знать, может, ты когда-нибудь и улыбнёшься, взглянув на неё… и вспомнишь обо мне… что-нибудь хорошее… — он опустил взгляд и задумчиво усмехнулся.
— Тебе так важно, чтобы тебя вспоминали? Особенно такие люди, как я? — заворожённо поглядывая на свёрток и чёрный блестящий бантик на нём, спрашивал Джон.
— Сам не знаю. Просто картины отлично сохраняют память о том человеке, что их написал. Это не какие-нибудь там безделушки, сувениры, бесконечные магниты, которые пылятся потом на полках… Взглянув на картину, сразу вспоминаешь что-то хорошее… — Джон поднял взгляд и посмотрел в слишком печальные для такого момента, но ещё искрившиеся теплотой глаза, посмотрел на эти тонкие сжатые губы, которые Крис прикусил, на эти беспорядочно взъерошенные волосы.
— Мы навряд ли увидимся. Может, и вспомнишь обо мне… честно? Я не знаю, зачем мне это, — он быстрым неловким движением взъерошил волосы и несколько нервно развернулся. — Впрочем, нам пора. Уже совсем темнеет… — пока Джон складывал свёрток в рюкзак, Крис, видимо, перед этим долго и напряжённо подумав, вполоборота негромко заявил: — Да и картину, во всяком случае, можно, если что, разорвать, легко разорвать. А магнит вроде жалко выбрасывать…
— Да не суетись ты так! Мне вот отнюдь не хочется выбрасывать этот шедевр. Я определённо полюбил твою писанину, — Джон наконец тоже встал со скамейки и поближе взглянул на почему-то глубоко задумчивого и печального адвоката. В темноте его бледность казалось даже серой, полузакрытые глаза нельзя было никак разглядеть — только будто бы пустоту. Джон не понимал, что могло случиться в его мозгу за столь малое время, но надеялся, что это какой-нибудь посттворческий синдром.
— Да я просто, рассуждаю… Не удивляйся так, со мной такое бывает… такое странное состояние. Часто после того, как я порисую, я впадаю в своего рода депрессию. Я не могу понять, как я нарисовал; а если понимаю, то мне всё равно кажется, что я сделал это слишком ужасно и прекрасно одновременно, — Крис кивнул головой в сторону тропинки, и они стали медленно подниматься; в тот момент парень и заметил начинающее нарастать удивление Джона.
— Вот так мы, почти творческие, и загоняемся…
— Да это всё от скуки и нехватки внимания! — он даже усмехнулся: такой простой вдруг и решаемой показалась ему проблема Форстера.
Крис не выглядел удивлённым — скорее заинтересованным. Весь его вид говорил о том, что он хочет, чтобы Джон продолжал эту тему, но Джон специально замолк и не стал распаляться — как когда-то священник ему не стал говорить банальные истины, так и теперь он только натолкнул парня на мысль.
До главной аллеи они шли молча; Форстер задумался о словах Джона, а Джон почти ни о чём не думал: он пытался запомнить этот элегический момент, полный мягкой мглы, спокойного шуршания мелкой ряби озера о берег, очень далёкого от них шума бурной людской жизни и, наконец, полный странного ощущения, доселе неиспытанного, будто он живёт по-настоящему, пусть только в единичный отрезок своего существования, но живёт, живёт… И живёт не только он, а ещё Джон Константин на той картине, с той только разницей, что пребывать в таком моменте тот Джон будет вечно. Он чувствовал себя странно счастливым; ужасно редкое для него состояние. Если бы его состояние можно было описать с помощью какого-нибудь насекомого, то это точно был бы мотылёк, что, необыкновенно счастливый, летел прямо в огонь. Он ощущал себя необычайно хорошо, купаясь в пока что тепле и свете от пламя их с Кристианом отношений, но скоро он должен был сгореть в нём дотла.