Но ведь пока до пламени было так далеко, расстояние казалось стремящимся к бесконечности, можно было даже и не думать о том, что свершится не так скоро. Пусть это даже и относительно глупая иллюзия, именно здесь, в Лионе, хотелось упиваться ею и верить в неё…
Как только они вышли на главную аллею, яркий свет фонарей и бурной парковой жизни обступил их; в ноздри проник запах сладкой ваты вместо затхлого озёрного. Невероятно спокойное чувство сменилось теперь каким-то живым и насыщенным; желание жить, а не существовать стало даже больше.
— Хотел сказать насчёт завтрашнего… мы должны будем встретиться около девяти рядом, допустим, рядом с перекрёстком улицы Биша и Шарлемань. Я доведу тебя до судебного зала, это недалеко, — начал Кристиан совсем серьёзно, но ещё с некоторой меланхолией в глазах. — Когда будут спрашивать, отвечай строго по делу, обращай внимание на то, что буду подсказывать я. Но я добьюсь, как смогу, чтобы тебя не трогали. Вот, наверное, и всё. Скорее всего, завтра или послезавтра ты уедешь счастливый и даже со множеством своих выполненных заданий. Так что особо не грусти, — Крис слабо улыбнулся и легко толкнул его локтем в бок. Конечно, до этого момента Джон и не собирался грустить, но после озвучивания адвокатом того, что ожидало его уже менее, чем через день, крайне неприятное пустое чувство подступило к его горлу.
— Счастливый? Я никогда в своей жизни не был счастливым, иногда — просто довольным и всё, — мешающее говорить отвратное ощущение заставляло Джона противоречить всему, в том числе и себе. «А как же в тот момент, когда я смотрел на нарисованную картину? А в прошлые дни, когда бесцельно гулял по городу с этим пропавшим в жестокой реальности художником? И тогда я был просто довольным?». Константин уже не верил в сказанное; что-то горькое кольнуло ему в район грудной клетки — ведь Крис-то, уж конечно, поверит в это дерьмо, как верил и в остальное. Хотя иногда это наивное существо и проникало в такие тайники его души, что казалось, будто они знают друг друга с ранних лет, всё же часто Джон как мог измывался над ним, заставляя верить в самые головокружительные небылицы про него. И это как огорчало, так и веселило Джона. Увы, странное свойство его натуры.
Адвокат опустил глаза и даже несколько застенчиво улыбнулся (по крайней мере, так увиделось Константину в грязновато-молочном мраке, что часто укутывал Лион после шести вечера, особенно после непрерывного дождя).
— Пусть так, без разницы, — он качал головой, смотря прямо перед собой. — Всё равно это будет что-то положительное в твоей душе. Одного этого мне достаточно, чтобы быть спокойным. Просто… знаешь, я не заметил, как пролетело время. И, несмотря на то, что я ценил каждую его минуту, мне всё равно жаль. Ведь счастливый момент никак не растянешь; на то он, наверное, и счастливый… — дёрнув плечом, он нервно усмехнулся. — Впрочем, я говорю много и непонятно для тебя. Просто признаюсь честно, что я привык к тебе. Не иначе.
Мимо неспешно проходили жмущиеся друг к дружке влюблённые подростки, большие и шумные семейства, молодые пары с колясками, группки пожилых, но весело смеющихся людей; нельзя было встретить ни одного человека, который бы шёл в одиночку, грустно предаваясь своим унылым мыслям. Ни одного. И Джон — какой жуткий разрыв шаблона! — тоже не шёл один. С ним рядом был человек, с которым и правда хотелось быть в это время; иначе и быть не могло — Джон просто сразу отсеивал ненужных ему людей. Тот, кто был нужен, оставался рядом по какой-то чудесной инерции, занёсшей его из бешеного потока жизни. Это почему-то не хотелось укладываться в понимании.
— Ты просто из тех натур, которые, только завидев на горизонте симпатичных им отчего-то людей, начинают им безотчётно доверять. И вдобавок привязываются к ним. Даже если причины на то совсем нет; даже если есть антипричина.
— Кто же они, по-твоему? Идиоты?
— Не встретившие человека, который бы заставил прекратить их эти страждущие поиски.
— Ты прав во всём, — вздохнув, сказал Кристиан. — Ты и говорил мне об этом не один раз. Но, стало быть, я уж не изменю себя; такая моя судьба: так сильно упиваться мнимым счастьем и так ужасно страдать от самообмана. Я ведь тоже уже говорил, что, видимо, мне это всё же нравится, — он обернулся к нему со своей привычной светло-печальной улыбкой. — Вот что я подумал: уж если всё равно осталось так мало времени, а ты, я уверен, не спешишь домой, то давай пройдём самым длинным путём до нашего района. Вероятно, покажу место, где учился…
— Я думал, это уже по умолчанию, — Джон усмехнулся и почти одновременно с собой услыхал смешок адвоката — кажется, струна, отвечающая за нечто или безумное, или грустное в их душах, была удивительным образом синхронизована.
Он был рад, что разговор о столь чудной натуре Криса замялся: слишком уныло было говорить об этом в приятное, правда, немного тёмное время. У Джона осталось только одно действительное желание: гулять вечно, навечно растянуть этот вечер и навечно растворяться в его чарующей атмосфере; мотаться туда-сюда, пить горячий кофе, сидеть в Богом забытых местах на поломанных скамейках, нарисовать ещё сотню картин — Господи, Джон был готов даже разоткровенничаться, если б знал, что это не прекратится. Может, только потому, что был уверен, что время нельзя зациклить бесконечно, как какую-нибудь программу, оттого и не говорил много и ни о чём.
В конце аллеи находилось кафе, обвешенное мелкими красными фонариками, с ещё открытой просторной верандой и с большими, сделанными под античный стиль горшками с раскидистыми алое, белыми бегониями и шипастыми кактусами. Так как с веранды можно было обозревать почти всё озеро, с этой стороны изредка рассекаемое быстрыми лодчонками, Джон и Кристиан не смогли противиться искушению пусть бесцельно и незапланированно, но посидеть там. Сев за большой, толстоногий деревянный стол с кружевными салфетками и сиреневой вазочкой, полной разноцветными декоративными стеблями, они тут же отыскали в меню на одном французском раздел с кофе: Джон заказал капучино, Форстер же решил взять свой любимый латте.
Когда принесли две ароматные чашки, дымок от них заполонил пространство над ними. Вокруг было шумно и явно весело, даже оркестр где-то недалеко играл что-то незамысловатое. Нет, чтобы определённо ощутить эту атмосферу, надо хотя бы раз окунуться туда с головой, полностью, не оставляя на поверхности суровой реальности ни кончика своих волос. Это кафе не было каким-то престижным, и в нём не сидели какие-нибудь знаменитые люди или люди, занимающие высокие должности; нет, но оттого обстановка становилась близка каждому из нас, пусть и некоторые уже и забрались на свою собственную вершину: вокруг кипела жизнь и веселье простых людей, ничем не обременённых именно в этот момент. Было что-то заразительное в этом, и это что-то активно проникало в душу, пьяняще обвивая её.
Неудивительно, но Крису, кажется, хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходило сейчас с Джоном. Слегка расстегнув пальто и поправив шарф, он неспешно отпил латте, пытаясь скрыть за этим свою довольную улыбку.
— Знаешь, есть три вида, скажем так, обстановок в кафешках. Первый — это простая, житейская обстановка, понятная каждому; в ней мы сейчас и находимся. Второй вид — специфическая обстановка, свойственная лишь определённому кругу людей, например, артистам, художникам, писателям… Они, по какой-то сложившейся традиции, собираются именно в одном кафе и обсуждают что-то своё; конечно, туда вхожи и обычные люди, даже порой в большем количестве, чем те же творческие, но саму атмосферу, увы, уже ничем не смыть. Иногда, заходя в такие места, черпаешь вдохновение большими кружками. Ну, а третий — дорогущие кафе для богатых людей, где лично я, к слову, ощущаю себя неловко.
— А мы бывали во втором виде кафе? — задумавшись, спросил Джон.
— Не совсем… бывали похожие, по типу Le Moulin Joli, это рядом с Мэрией, помнишь? Но это не то… скажем так: встречаются там, конечно, творческие люди, но лишь с недавних пор. А самый смак в том, чтобы это место было уже давно облюбовано творческими. Честно признаться, я сам в таком месте был всего лишь один раз за свою жизнь, и то давно… с того момента и стал рисовать, между прочим…