— И как же это произошло? — Джон знал, что спрашивает о том, чего не было; но ему невероятно хотелось погрузиться в некую историю, настолько отдалённую от его собственной жизни, настолько отличающуюся, что было сродни чтению хорошей книги, где повествуется о нашем, кажется, повседневном мире, но с такими интересными героями и событиями.
— Мне было лет тринадцать или четырнадцать, я ещё жил в детдоме. Как ты знаешь, я часто любил сбегать. И однажды наткнулся на одно кафе, название которого я не помню, но знаю, где оно находится. На витрине было написано, что здесь обедали или выпивали свой утренний кофе знаменитые и не очень художники Франции, проездом прибывая в Лион или проживая здесь. Были даже старинные фотографии, только уже внутри. Я вошёл, денег у меня было только разве что на какой-нибудь кофейный напиток, но я без стеснения заказал его и больше оглядывался по сторонам, нежели отпивал его. Как сейчас помню, это был чудесный моккачино, я ни разу такого не пробовал. Мне стало в тот момент так хорошо и чудесно, мне так понравились резные украшения на фасаде и вообще сама чарующая атмосфера, что в тот же день, вернувшись, я отыскал краски, кисти, почти чистый альбом и карандаши и стал делать небольшие наброски. Не все они сохранились, увы, — Форстер пожал плечами, вдохнул и сделал пару глотков. — Наверное, тринадцать лет — всё-таки уже слишком поздний возраст для того, чтобы учиться рисовать, как мне кажется… я видел, как маленькие дошкольники, обучающиеся в художках, бегали по улицам и размахивали своими маленькими шедеврами, пусть и по-детски наивными. Я так комплексовал по этому поводу… Я думал, что уже не смогу ничему обучиться, да и зачем, если выходит всё равно много хуже, чем у мелких ребятишек…
— Так ты и схоронил свой талант? — пристально на него глянув, даже не спросив, а скорее утвердив, пробормотал Джон.
— Получается. Будучи подростком, как никогда нужна поддержка, нужно понимание, что то, что ты делаешь, создаёшь, имеет какую-никакую ценность. У меня этого не было, — по Крису было видно, что он отнюдь не горюет об этом, хотя, вероятно, когда-то давно страдал об этом; его выдал мелкий тяжкий вздох, говорящий, что едва видный осадок в его сердце ещё остался.
— А потом, как я уже говорил, пришла более прагматичная мысль стать адвокатом и сеять, так сказать, добро и справедливость в наш мир. А рисование, само собой, ушло на задний план — в университете учиться было сложно, времени ни на что не оставалось, кроме как учёбы и домашних хлопот в общаге. Может быть, только на каникулах брался основательно за кисти, что-то калякал, но, никому не показывая, складывал в толстую папку и убирал под кровать. Или на скучных парах делал какие-то фантасмагоричные наброски чёрной ручкой. В общем, ничего серьёзного.
— Ну, я могу сказать, что люди просто так не рисуют за полчаса такие чёткие и прорисованные сюжеты. Тут два варианта: либо ты до того усердно занимался, о чём, быть может, в силу своей самокритичности не говоришь, либо это угасающие остатки таланта ещё кричат в тебе, стараясь вырваться наружу, — в тот момент у Джона появилась хорошая идея, которая, однако, могла показаться с его стороны слишком большой заботой. Он стал разрываться между двумя своими сторонами характера; впрочем, в этом уже не было прошлой непредсказуемости — для Джона любой исход был ожидаем.
— Из тебя вышел бы, наверное, хороший психолог, — Форстер мягко улыбнулся и засунул в поданную официантом маленькую кожаную папочку со счётом купюру в пять евро; Джон проделал тоже со второй. Официант поблагодарил их и ушёл, оставив их допивать свой кофе.
— Вот правда: я долго размышлял на досуге, почему так вышло. Скажу честно, я был недалёк от твоих вариантов, но всё же не достиг их, по факту-то… Скорее, я был просто не уверен в своих способностях, потому и не додумался… Но даже когда ты мне сейчас рассказал это, я не смог определиться, какой именно из этих вариантов мой; может быть, это всё вместе.
— Кажется, у меня есть кое-какая идея, чтобы понять, художник ли ты глубоко в душе или нет. Допьём кофе и погуляем, а после расскажу, — Джон тут же замолчал, оставив без ответа и какой-либо реакции восхищённый взгляд адвоката. Ему почему-то хотелось, чтобы то, что он придумал, действительно понравилось Крису. Ну, или хотя бы помогло.
========== Глава 17. Настоящий художник. ==========
— Лучше бы некоторые вещи не менялись. Хорошо, если б их можно было поставить в застеклённую витрину и не трогать.
«Над пропастью во ржи» Джером Сэлинджер ©.
В полном молчании они допили кофе и вышли из кафе; впереди предстоял длинный путь по уже темнеющему Лиону, что теперь заманчиво загорался всеми цветами и огнями и гостеприимно приглашал вечерних гуляк в уютные рестораны и забегаловки. Они вышли уже с другой стороны через вторые ворота парка, менее массивные и бедные золотом — первые были закрыты.
Первое, что их встретило после парка, — бульвар Бельж, как выразился Форстер, с утра самый тихий из всех центральных улочек Лиона, а вечером будто подменявшийся на плацдарм для всех весёлых мотов.
Кристиан, улыбаясь, заметил что им придётся пройти около восьми улиц и проспектов — и это только главных, поэтому предупредил, что можно отказаться или, например, сбежать, пока не поздно. На это Джон высокомерно хмыкнул и поспешил напомнить, из какого он города родом.
— Здесь район, где богачи живут вперемешку со средним классом и даже бедняками. Тут находятся и милые особнячки, и обычные серо-бетонные жилые здания. Впрочем, скоро увидим всё сами.
Как только он это сказал, Джон заметил с одной стороны перекрёстка, на котором они стояли, чудесный трёхэтажный, выполненный в стиле рококо дом с жёлто-красными листьями, а с другой — обыкновенное пятиэтажное здание с балконами, увешенными бельём.
— Что-то типа района контрастов? — Задумавшись, последовал за Крисом и пересёк дорогу.
— Почти. Здесь, можно сказать, заканчивается Лион туристический и начинается Лион для местных. Говорю же, что я провёл здесь всю свою жизнь, пока не переехал во второй округ.
Сначала они последовали налево по бульвару; и правда, помпезные здания с типичными завитушками на окнах, большими входными дверями, с массивными балконами, украшенными витиеватой оградой, и с загадочными внутренними двориками стояли рядом с современными и светлыми. После того, как бульвар разворачивался направо, они резко свернули в боковую и типично узкую улочку Крийон — Кристиан сказал, что её назвали в честь самой старинной гостиницы Парижа.
— И всё-таки очень жаль, что не в твоих планах съездить в Париж — погода там, правда, покапризнее, но само величие города грандиознее раза в три.
— Мне кажется, там все люди ещё ленивее, чем здесь.
— Не совсем правда: если б все были ленивыми, как бы развивался туризм? Здесь, конечно, в этом плане проще…
— Вы просто почти ничем не озабочены, вам хватает всего: и удовольствия материального, и эстетического, поэтому, наверное, это уже давным-давно стало частью вашей культуры.
— Хочешь сказать, лень? — Форстер улыбался задорно и совсем не казался обиженным: видимо, нападки в таком роде он слышал довольно часто
— Хочу сказать, ленивая непринуждённость. Это уже в вас, в крови, как бы глупо ни звучало.
— Что же, разве житель тех самых Соединённых Штатов благоустроенной Америки не удовлетворён жизнью вокруг?
— Это довольно противоречиво, но… я из тех людей, которым очень мало где может понравиться, — Джон отчего-то понял, пусть только и интуитивно, что именно хотел спросить у него лукаво смотрящий Кристиан, слегка приоткрыв рот: так почему же, если ему не нравилось где-либо, он не пытался найти место по душе? Однако адвокат не издал ни звука, завуалировав желание говорить неопределённым хмыканьем. Но Джон точно знал, что именно это хотел спросить Крис; Крис не спросил, а тот, кому предназначался вопрос, зачем-то сам задумался над ним.
Вот он бы ответил точно, что нет сил и времени тратить на поиски, которые, между прочим, вполне могли окончиться неудачей. А что бы тогда Крис? Только бы негромко рассмеялся и сказал бы так легко и непринуждённо, что ведь всё это только отговорки и что если бы он так и не нашёл «своё» место, то открыл для себя нечто другое, более важное… А прошлая проблема, как это и бывает со всеми нашими проблемами в жизни, обесценилась бы до неузнаваемости. Так бы он ответил, при этом мило улыбаясь и несколько изящно жестикулируя руками; это было бы чудным ответом, типичным ответом для всего этого европейского общества, не задумывающегося над следующим днём или предыдущим, беспечного, живущего «здесь и сейчас».