А Чес, тот Чес, который с кепкой и который был лишь случайной жертвой, одной из многих, в битве между Добром и Злом, тот бы лишь угрюмо усмехнулся. Из того Чеса Джон дочиста выбил всё то, что делало его полной противоположностью ему.
Уже не впервые Джон убеждался, что его смерть и его перерождение — самое верное и лучшее, что могла ему дать судьба. Вероятно, весь этот кукольный мир вокруг, такой хрупкий и могущий развалиться от одной хоть сколько-нибудь масштабной катастрофы, был создан для этого паренька. Отрадно, что он тут счастлив.
Правда, некоторое молчание и затыкание самого себя от страха ляпнуть чего-то, что бы не понравилось Джону, слегка обеспокоило последнего. Скорее всего, он уже давно начал подстраивать парнишку под себя. Дело неудивительное. Единственное, что успокаивало: вскоре они разойдутся навсегда.
Джон за всё время так не задумывался об этом, как сейчас, шагая по обыкновенной улочке Крийон, вероятно, летом и весной очень красивой из-за обилия зелени и света, а сейчас — дряхлой из-за уж слишком большого переизбытка мощных, чёрных, голых стволов и болеющих кустарников жёлто-коричневого цвета. Каждый раз его мысли об этом либо по-тупому заминались под весом других, искусственно отвлекающих, либо находили неестественно циничную отмазку. Что бы это ни было, но он никогда не находил правдивого ответа.
В эту минуту из-за угла резко появилась церковь сурового, чисто романсокого стиля. Крис заговорил:
— Мы не будем заходить сюда, в церковь Святого Жозефа. Просто представь себе, что здесь казнили сотни протестантов — ну, в то время, когда любые другие религии, кроме католицизма, жутко осуждались.
— Тут же места немного… — окинув взглядом сооружение и задумавшись, выдал Джон: как всегда, его интересовала практическая сторона вопроса.
— О, ты не в курсе устройства таких древних строений! — Кристиан замедлился, когда они стали проходить около церкви, и показал рукой вниз. — Мы бываем только в одной четвёртой части, когда заходим в общий зал и часовни; чаще всего церкви уходят глубоко вниз своими тайными ходами, лестницами, этажами… на многие-многие метры. У каждой такой есть мини-часовенка под землёй, сохранившаяся до наших дней или засыпанная землёй. Вот там-то и происходило всё буйство, если тебя интересует… — Джон, приподняв брови, выразительно на него глянул, давая понять, что не стоило так слишком акцентировать внимание на этом.
— Ну, а сейчас это, помимо церкви, целый комплекс различных ассоциаций, групп; кажется, тут есть собственный кружок режиссёров, что должны снимать фильм об этом месте и всём таком подобном…
Они прошли мимо церкви, вперёд, и через пару минут достигли широкого проспекта Гарибальди — вместо двух автомобильных полос здесь было аж четыре, что делало эту улицу просто громадной по сравнению с остальными для местных. Так сказал Кристиан; Джон же попросил представить себе дорогу вдвое больше и добавил, что у них в Лос-Анджелесе только такие называются проспектами; а то, что в Лионе проспект, в Америке лишь маленькая улочка.
Поднявшись вверх по Гарибальди, они свернули вновь налево, на Монгольфэ. Сперва тут не было ничего особенного: разнокалиберные офисные низкие здания и ни капли древности. Потом начались жилые пятиэтажные дома, где, по словам Криса, обыкновенно жил обслуживающий персонал, бармены, официанты, так как жильё не было старинным домом, соответственно, стоило недорого, а до центра рукой подать. Невзрачная аллея, парковка… жёлтые низкие домишки, обклеенные яркими афишами, полусодранными местными вандалами, которые тут же расписались на чисто французском. Здесь находился совершенно другой Лион, принадлежавший людям победнее.
— Видишь в конце улицы зарешеченные красные окна и высокие готические башенки? Это, наверное, единственное, на что тут можно посмотреть… ну, и ещё квадрат вокруг этого собора — там красивые дома восемнадцатого века. В общем-то, всё… Я бы повёл тебя несколько иным путём, если бы мы не следовали ровно в мой университет… — казалось, Кристиан чувствует себя немного виноватым в том, что вокруг не было привычной роскоши и размаха, а лишь какой-то спальный район.
— Где находится то кафе, куда ты сбежал, будучи ребёнком? — словно не услышав эти слова, спросил Джон, стараясь не придавать голосу слишком большого интереса.
— Ну, рядом с детдомом. Точнее, недалеко. Но ещё и очень близко с моим университетом, как я слыхал. А что? — последнее Крис спросил скорее по привычке спрашивать всё, вне зависимости от того, нужно ему это или нет.
— Почему-то вдруг вспомнил… Ладно, расскажи мне, а сколько убили протестантов в этом соборе?
Кажется, всё вновь началось с какого-то давно позабытого начала: с простого вопроса, с простой истории, с полушутливого взгляда, с полной серьёзностьи в глазах. Джон вспомнил то, о чём думал ещё на улице Крийон: завтра вечером он останется один в своём номере, со своей победой и какой-то кучкой денег; купит билет на ближайший самолёт, пусть и дорогой, и первым же утренним рейсом вырвется через полотно облаков навстречу ночным огням Америки. Кому он врёт, прикидываясь равнодушным? Всё равно ведь потом впадёт в глубочайшую депрессию, которую никто не заметит из ближайшего окружения… Так всё и будет. «Ты сделал что-то со мной, Чес… что-то невероятное, что никто и никогда не мог сделать с Джоном Константином».
Он смотрел на беззаботного паренька, и ему было радостно, что тот не знал всех мыслей, связанных с ним; это очень мутные, беспокойные, грязные мысли, недостойные того, чтобы их знал адвокат.
А святой отец всё знал, давно знал и пытался вывести Джона на путь правдивости по отношению к себе. Путь оказался тернист, не по силам Константину; он так и не дошёл его до конца, сдался. Было бы насилием заставлять его идти дальше, но что-то Джону подсказывало, что это так и будет: святой отец, во имя всего блага, заставит его. И он сам, правда, гораздо позже, будет премного ему благодарен за это. Но чем-то придётся заплатить…
Отвлекла его от этих явно не весёлых мыслей открывшаяся церковь какого-то очередного святого. За ней находился чудесный садик, вероятно, летом пылавший всеми цветами, а сейчас покрывшийся желтоватой сепией, которой осень — нерадивый дизайнер — покрыла её не так давно. Вокруг действительно возвысились крупные старинные здания, и вновь всё стало почти как в центре. По словам Криса, это место было отдушиной местных; конечно, подобные уголки им встретятся здесь не раз, но этот почему-то любили больше всего.
Его рассказ прервался желанием тотчас же отведать мороженого, что продавали в конце сада, на другой стороне улицы неизвестного Джону Марешаля Фоша. Их вкусы как-то незаметно сошлись в выборе мороженого: фисташковое, в рожке, сплошь обсыпанном глазурью. Кристиан, с аппетитом его поедая, сказал, что они не пойдут так, как он планировал заранее, а устремятся по случайным улочкам бесцельно, при этом стараясь продвигаться «куда-то туда», и махнул налево. По его словам, импровизация была эффективнее плана, на что Джон скептически заявил, что такого обманчивого мнения придерживаются почти все творческие люди, из-за чего и получают потом по голове. Судя по всему, воинственно откинув край шарфа назад, как последний герой в каком-нибудь пафосном боевике, Крис был готов защищать творческую прослойку населения до последнего. Однако их полная поглощённость друг другом оказалась причиной тому, что они шли на красный свет через дорогу: только симфония противных гудков и резко пронёсшейся машины прямо перед носом отвлекли их от спора. Очнувшись и быстро перебежав, они уже и позабыли на той стороне проспекта, что так волновало их души перед тем. Только беззаботный смех над произошедшим слышался от них, уходящих вперёд под взгляды десятков удивлённых глаз. Джон потом долго вспоминал этот день, этот момент, когда он позволил себе не просто окунуть ноги в озеро с названием «Беззаботство», но и сам полностью ушёл под воду прямо с одеждой, до самой макушки. И был, безусловно, счастлив наконец забыть про все рамки и самозапреты.