Они прошли прямо на улицу Доктора Муисе, но им сразу пришлись не по вкусу обычные, хоть и старые на самом деле дома, поэтому они порешили держаться улицы Марешаля Фоша — вот уж где нагромождённые друг с другом дома напоминали своим декором скорее пышные праздничные тортики с бесконечным количеством безе-«витков», с тонкими прослойками крема, закруглявшегося около больших сверкающих окон — пластинок с застывшим сиропом, с квадратными, строгими и изящными балконами-«шоколадом», наконец, с огромными входными песочными дверьми-«печеньем» и всё это на бежевой, белой или слегка сероватой глазури. Вроде бы, типично и видано-перевидано десять раз, а всё равно, даже чёрствая душа Джона слегка смягчалась, когда ощущала себя в окружении такого великолепия, а его циничное мнение потихоньку угасало. Всё-таки что-то, может, сами о том не догадываясь, архитекторы прошлых лет вложили в эти дома, отчего каждый человек не мог равнодушно проходить мимо. Может быть, как раз таки душу?..
Неожиданно адвокат, что-то весело вещавший, как и всегда, толкнул Джона, тихо усмехающегося, направо, по проспекту Франклина Рузвельта в сторону шуршащих, жёлтых, маленьких деревьев и белёсого аккуратного памятника-фонтана. Как оказалось, это памятник маршалу Лиоте; кто-нибудь когда-нибудь да слыхал о так называемом плане Лиоте, подразумевающим медленный и постепенный развал коммунистического блока с помощью методов психологической войны. Формулировка странная и расплывчатая, однако Кристиан не стал углубляться в пучины истории, обойдясь лишь парой общих слов. В том маленьком парке вокруг памятника продавали яркие роскошные цветы: вот уж было что удивительно видеть в начале увядающей осени, в полумраке, среди грязного асфальта, наспех засыпанного тёмными листьями и пожухшой травой.
Парк выходил на набережную Рона; побродив там немного, они вновь вернулись на улицу Марешаля Фоша: в тот момент вокруг стемнело ещё больше, даже пропали рыжеватые разводы на западном краю неба. Лион преображался, зажигался, подобно хорошенькой, но чересчур аристократично одетой девушке, которая вечером приходила домой, ярко красилась и надевала своё самое лучшее блестящее платье. Трудно было сказать, какой образ был красивее; Джону оба варианта нравились одинаково.
Казалось, это могло происходить бесконечно: гуляние туда-сюда, меж великолепных остатков прошлых веков и прошлых мыслей, между историей и современностью, между заоблачной мечтой, казавшейся для местных людей повседневной жизнью, и реальностью. Джон перестал считать, сколько раз искренне усмехался вместе с этим парнишкой — вероятно, это число давным-давно превысило все дозволенные Константину лимиты. Но впервые он ощутил жизнь, жизнь, что текла внутри него и снаружи, что всё-таки была не серой сточной струйкой, а переливающимся в свете яркого солнышка ручьём, быстрым и стремительным. Ему хотелось поблагодарить за это Чеса… или Кристиана, неважно: эти два человека почти слились в его сознании в одного. Но он не смог пока осмелеть настолько, чтобы совершить это простое действие.
Добрых часа полтора они добирались неспешно, переходя из одной узкой улочки в другую, пока не оказались рядом с длинным зданием с большими окнами — это, наконец, был жёлто-коричневый в полоску университет, в котором Кристиан учился. Тот сознался, что на деле они прошли около четырёх километров, и он уже, как истинный француз, начал уставать, однако некоторая непринуждённая весёлость, что всё время сопровождала их беседу, не давала ему понурить голову. Он, смущённо улыбаясь, признался, что готов пройти ещё столько же: лишь бы весёлость не ушла. Джону это почему-то сильно напомнило его самого… его самого совсем недавно. А Форстеру ничего не стоило просто взять и сказать правду!
Потом они чисто наугад обогнули университет и свернули налево. Теперь их путь пролегал по широкому, ничем не примечательному проспекту, где в большинстве своём сновали студенты, уходящие с последних пар по общежитиям или домой. Спустя пару минут они остановились: у Кристиана развязался ботинок, а Джон в это время безучастно разглядывал витрину кафешки рядом, видимо, довольно старинной, со звучным названием lʼAuthentique. Рядом со входом находилось не только меню, но и табличка с интересными фактами, судя по всему, связанными с этим кафе. Удивительно, но часть из них была переведена на английский. Джон немного почитал их, и… конечно, вероятность не такая большая, но попробовать стоило… Он радостно дотронулся до локтя Кристиана; тот, разогнувшись, непонимающе на него посмотрел, а Джон лукаво спросил, кивая в сторону ресторана:
— Никакие детские воспоминания не навевает?.. — Форстер вопросительно смотрел аж целую минуту, разглядывал главный вход, даже дотронулся до меню, пролистнул пару страничек. Зачем-то остановился на напитках, просмотрев их, и с застрявшим в горле волнением, что не смогло выплеснуться в словах, отрывисто произнёс:
— Джон… да ты что… будто специально подстроил. Это смешно или банально, но рядом с нами кафе, в котором я был много-много лет назад и где впервые ощутил в себе творческую жилку. Теперь понятно, почему мы шли сюда так устремлённо… — он опёрся спиной о стеклянную витрину и, прикрыв глаза, сладко и расслабленно выдохнул.
— Можешь быть уверен, что сюда я бы никогда не добрался. Такие простые и одновременно много значащие мысли в голову, увы, не наведываются.
— Давай зайдём… как знать, может, пробудим от долгого сна ещё одного молодого гения, что через пару лет, возможно, уже и не вспомнит, как восстановил свой талант, прельстившись богатой жизнью… а может, просто потратим лишних десять евро. Всё равно, ведь правда? — равнодушно добавил Джон и толкнул дверь. Кристиан не совсем остановил его, но притронулся к его плечу, слегка развернув к себе. И вновь очень спонтанно они оказались слишком близко… настолько близко, когда уже терялась грань приличия, стиралась граница между сладкой фантасмагорией и реальностью. Такое уже бывало.
— Я тебя не забуду… — Джон видел эти воспламенившиеся безумием глаза и… точно знал, что и сам не лучше. Это уже было слишком!
— Ты хотел сказать, что не забудешь, как начинал? — поправил его Джон, окинув пристальным взглядом. Крис сжал его плечо, опустил глаза, словно потупившись, и мелко кивнул. Да-да, конечно, он так и хотел сказать. Просто одурманивание в голове не дало. А это одурманивание происходило уже не один раз. Не один раз за день. И не только с ним, а ещё и с Джоном.
Они вошли в кафе: темноватое, выполненное в викторианском стиле. Здесь несложно было вдохновиться. Джон вдохнул терпкого влажного воздуха и ощутил сладкую разливающуюся истому по своему телу: почему-то казалось, что в этом виноват Форстер. Трудно было вспоминать это томное, но в какой-то мере и наивное выражение лица без раскаливания какой-то важной струны в его душе. Это всё тянуло на какое-то дно, знал Джон. И отчего-то, глянув на парнишку, он понял, что тот неосознанно считает также. Странна человеческая сущность: чем более опускается, тем сильнее чувствует себя счастливой. Что-то в нас ещё живёт такое, что позволяет называть нас детьми Содома и Гоморры.
Они вновь заказали по кофе: Джон — американо, а Кристиан — опять какой-то один из видов кофе с огромной пенкой на поверхности.
— Наши бы сердца навряд ли сказали нам «спасибо» за этот кофейный тур по Лиону, — вооружившись ложкой, задорно произнёс адвокат и принялся за густую, посыпанную всеми возможными вкусностями пену.
— Я был бы рад скорее умереть здесь от сердечного приступа, вызванного переизбытком кофе, чем там, у себя, от переизбытка слишком скучной повседневности, — Джон посмотрел за окно, на оживлённый проспект, по которому спешно шагали уставшие студенты — именно туда выходил их тяжёлый, реально выточенный из серого камня стол с витиеватыми ножками.
— Так путешествуй! — несколько удивлённый, будто это было наипростейшее решение из всех, Форстер даже положил ложку. — Вот уж таким образом скучная повседневность наступит не скоро…