— Ага, так бы весь мир дружно путешествовал, — Джон скрестил руки на груди. — Ни работа, ни доход такого позволить не могут. В большинстве случаев. Да и в путешествии можно найти лишь временную отдушину… всё равно наша душа — вещь капризная, переменчивая. Чего-то желает, а сама не ведает. Ей нигде не будет хорошо до конца; прибиваемся куда-нибудь, словно корабли в непогоду, мы только тогда, когда она устанет от поисков.
— Тебя послушаешь, так вообще ничего не имеет смысла. Ну, хотя бы, по твоим словам, временную отдушину получить — и то счастье. Вот скажи, сколько раз ты выезжал за границу?
— Раза два. За всю жизнь, — Джон удовлетворённо хмыкнул, понимая, что в их спорах сурового реалиста и отчаянного оптимиста Крис научился выбирать верную тактику.
— И наверняка эта поездка в Лион — второй раз… — «Ну да, — хотелось сказать Джону, — а первый был пару месяцев тому назад, когда позади меня валялся твой труп, а выезжал я за границу нашего мира».
— Тебе нужно попробовать себя в этом. Вдруг понравится. Поезжай куда-нибудь, в какую-нибудь страну, пусть Европы или Азии, и осваивай её. Только езжай не в сезон, иначе не протолкнёшься сквозь толпы туристов.
— Может быть, может быть…
— Твоё «может быть» означает, что это не для тебя или… — заметив недвольный взгляд Джона, Форстер поправился: — …или что ты, по крайней мере, уж точно не в восторге.
— Надо же!.. — скорее себе, чем ему, усмехнулся Джон. Он хотел сказать на самом деле, что кто-то определённо стал понимать его.
— Знаешь… — это значило, что Кристиан сейчас признается в чём-нибудь сокровенном, — после общения с тобой хотя бы пару дней начинаешь неосознанно подстраиваться под тебя. Может, в каком-то смысле и понимать, но это слишком смешное слово для тебя, знаю…
— Если тебя устроит, можешь думать об этом как о некой благосклонности с моей стороны, — скрестив руки на груди, почти серьёзно отчеканил Джон.
— А если не устроит, я могу думать, как захочу, договорились? — с присущим ему умением быстро обделывать сложные дела, пришедшим из профессиональной сферы, Форстер хитро усмехнулся. Константин не ответил, лишь покачал головой, желая этим сказать «Что за глупый мальчишка!».
На несколько минут воцарилось молчание. Джон наблюдал за людьми — одно из любимых, но бесполезных его занятий; Кристиан же сосредоточенно допивал кофе и, кажется, раздумывал о чём-то сугубо своём: так были хмуры его брови и сжаты губы. В это время в кафе привалило достаточно людей: некоторые из них были давно известны здесь и входили неторопливо, с некоторым пафосом, сквозившим во всех движениях, а другими были обыкновенные студенты с художественных факультетов, шедшие сюда с блестящими чёрными трубами за спиной, в которых хранились их свёрнутые шедевры; ещё реже сюда хаживали уж совсем-совсем обычные люди, вроде них с Крисом, такие же странные дуэты. Наконец, допив кофе, вдохнув и выдохнув, адвокат решил как бы подвести итог:
— Я понял одну вещь, Джон, — серьёзно проговорил он, несколько печально опустив глаза; в приятном полусумраке мягкого свечения это выглядело чарующе и трогательно. — Вот ты опять подумаешь: «А почему, собственно говоря, эти выводы должен слушать я?». Честно, не знаю. Просто так выходит… Так выходят эти мысли, именно сейчас и именно здесь, в этом месте, с тобой… — Крис вскинул на него глаза, напряжённые, полные какого-то чувства, схожего с грозовой тучей, готовой вот-вот излиться. — Я понял, что черпнул вдохновения не здесь, не совсем сейчас, распивая напиток прошлого, а там, в парке, когда рисовал нас. Это было удивительное чувство, мотивирующее невероятно. Жаль, им нельзя поделиться с миром; оно невозможно переполняет.
— Всё-таки, ты настоящий художник, — одобрительно хмыкнул Джон. — Рад, что хоть чем-то помог тебе, — он тут же осёкся, подумав, что зря сказал это: теперь этот наивный идиот станет ещё и счастливым. И наивный идиот радостно стал счастливым: Джон никогда не видал такой искренности в обычных глазах, только читал об этом в книжках да видел на картинах.
Однако, зная, как Джон неодобрительно относится к подобного рода эпизодам, где было до черта чувственности и ноль — логики, Форстер в тот же момент неохотно прокашлялся, прикрыв рот, убирая тем самым свою глупую улыбку, и отвёл глаза в сторону, пытаясь стереть из них веником здравых чувств весь разжигающий его сор.
После того, как они расплатились, Кристиан быстро встал и, стараясь придать лицу выражение суровое, проговорил:
— В общем, огромное тебе спасибо. Ты самый важный урок в жизни, который я когда-либо усваивал, — в его глазах не было робости, он отнюдь не боялся получить колкое слово в ответ или даже насмехательный взгляд. Он просто знал, что, несмотря на реакцию, его слова доходят до цели, до этого леденящего айсберга под названием «сердце Джона». Он знал; а от того, что он знал, начинало становиться нехорошо самому Джону. Впрочем, это сейчас отошло на второй план…
— Пусть и так, но, по-моему, ты всё жутко преувеличиваешь…
Они вышли из сумрака кафе, словно из старинного замка, что рисуют всегда виднеющимся из-за высоких скал, и на их лица хлынул жёсткий холодный ветер и первые капли дождя. Стоило им пройти только квартал, как небо над Лионом вновь решило гулко разреветься, словно маленькая истеричная девушка, которую бросил очередной парень. Они вновь пошли под одним зонтом, но разговор от этого тем не менее не начинался. Джону показалось, что парень в один момент слишком чудно переменился: раньше, словно воздушный шарик, наполненный гелием, он витиевато летел вверх, к солнцу и порхающим бабочкам, к птицам и взлетающим самолётам; теперь, будто кто этот шарик поймал, выпустил из него гелий и надул его обычным воздухом, он грузно катился по грязной земле, болтался туда-сюда от порывов ветра и машин. Жалкое зрелище, короче говоря.
Джон не мог знать причины перемены, но почему-то сердце его колотилось и ёкало, как сирена пожарной машины; в такие моменты всегда по-глупому страшно, что этот бешеный ритм дойдёт до, кажется, такого проницательного слуха другого человека, к которому это, как знать, может, и обращено. На самом-то деле это лишь утешение себя иллюзиями; на самом-то деле безумно хочется, чтобы кто-нибудь это услышал.
— Что ж, думаю, на этом наша прогулка завершена… — тихо сказал Форстер, стараясь не глядеть на Джона. — Сейчас доедем до станции Лион Перраш на автобусе… они здесь часто ходят… — Кристиан и правда будто какую горечь проглотил; кажется, его мысли были всецело заняты чем-то другим. Отчего-то Джону искренно хотелось верить в то, что у парнишки всё наладится.
На обратном пути они молчали совсем; при этом всё вдруг показалось ужасно скучным и нудным: и этот неуютный дождь, и гремящий автобус, и вечерние пробки на светофорах, и ужасные серые люди под пятнами зонтов. Даже красивые здания навевали какую-то печаль. Опять к Константину неожиданно подобралась, словно скользкая тень, противная мысль о его бесперспективном будущем, опять всё это стало близко, что, казалось, наступи следующий день и всё разобьётся вдребезги, даже эти лучистые воспоминания. Только на них и была надежда. Но на Джона панически нападал страх того, что в одно прекрасное утро он забудет этот расписной лист из своей биографии с вечерним, полыхающим в разноцветных огнях и с утренним, покрытым нежной дымкой Лионом, с преследующим запахом кофе на каждом шагу и с этим ангелом, широко улыбающимся, что позволил обрезать себе крылья и решил спуститься к нам ещё раз, дабы хлебнуть горечи с Джоном. Всё это… неужели оно уже стало воспоминанием и день ото дня будет покрываться дымом и туманом, словно старая фотография — пылью?
Джон искал телефон, чтобы посмотреть время, и неожиданно нащупал холст. Вот это, надеялся он, не даст ему забыть всё. Как жаль, что он не был ни писателем, ни художником, ни просто человеком с хорошо развитой памятью или с желанием вести скудный дневник, полный штампов. Здорово было бы, если б он мог воспроизвести это так же ярко, как это было в оригинале! Вероятно, это его слишком банальные мысли; жутко истерзана эта тема — воспоминания и как их сохранить. Конечно, от банальности происходящего не становилось лучше самому Джону, но, по крайней мере, на некоторое время отвратило его от этого.