Когда они вышли рядом со станцией, где громыхал прибывающий поезд, дождь забарабанил так, словно сильными каплями хотел убить кого-то на земле. Всё это показалось ещё грустнее. На перекрёстке улицы Биша, где с одной стороны был отель Джона, с другой — квартира Криса, последний свернул зонт, позволив каплям стучать по их макушкам.
— Будь завтра готов в восемь, я тебе позвоню. Надеюсь, сегодня ты не скучал.
— Отнюдь не скучал, — Джон кивнул и попытался изобразить улыбку, хотя и вышло что-то ущербное, так как зубы невозможно стучали от холода. Стеклянные глаза Криса на секунду прояснились, потом он кивнул, улыбнулся так, словно готов был расплакаться, и развернулся, шагая в сторону своей квартиры. Постепенно он пропал за стеной дождя. «Вот чудак, у него же есть зонт!» — идя к себе, думал Джон. А потом вспомнил про своё положение, хорошенько подумал и, усмехнувшись вслух, шёпотом проговорил: «Ох уж этот любитель справедливости! Его нельзя не назвать трогательным…» Джон уже разрешал себе такие слова по отношению к нему. Ведь недавно что-то очень сильно хрустнуло, переломилось в нём; может быть, это был его характер, а может, всего лишь горделивая независимость. Но то, что Кристиан вообще сумел сломать этот стальной прут, вызывало бурю эмоций.
Было слишком поздно для исповеди — почти восемь, да к тому же, сегодня было воскресенье, поэтому Джон остался дома, хотя никуда не хотело пропадать желание просто услышать успокаивающий шёпот святого отца, что говорил ему не отчаиваться раньше времени, не упиваться своим безумием, а просто хорошенько подумать. Джон как будто бы понял то, что пытался донести до него священник (который уже, впрочем, хорошо его изучил, поэтому и знал, что самооткровение произойдёт не скоро), однако сам знал, что понимал это как будто издалека, как будто просто наблюдал за человеком по имени Джон Константин, не являясь им самим, но будучи с ним слишком близким.
Тем не менее место ужасной неопределённости ещё оставалось, и много. Джон как бы неосознанно вновь примкнул к политике безразличия к происходящему, думая опять, что прокатит. Однако, прокатывало, но не без жертв. И на этот раз он думал, что если не обращать внимания на то, чего от него так искренне добивался святой отец, то всё пойдёт гладко. Но ведь Джон знал также, что в этом случае гладко означало пропасть, пропасть лжи и самогноения, гибель, ужасную гибель… Зато внешне всё и правда гладко. Ведь это же то самое, что он так любит?
Впрочем, ситуация не без излишней драматизации. Однако, опустившись в кровать, Джон не захотел об этом думать. Вообще, как только он выключил свет и что-то тараторящий на ещё чудном для него французском телевизор, он ощутил подступившее к нему, гложущее и крайне отвратительное чувство одиночества, что, словно монстр, завидев тьму в чьём-то окне и вакуумную пустоту — в чьей-то душе, подбиралось к нему, к его кровати. Некоторая важная часть его жизни закончилась, и об этом кричало всё этим вечером. Они гуляли впервые настолько долго, словно прощались и не могли проститься. Но, парадокс, чувства окончания было неполным, словно продолжение было не за горами, виднелось уже за горизонтом… Хотя это всего лишь чувство, глупое чувство, которым Джон отнюдь не доверял.
Засыпая, он пребывал в самом отвратительном виде меланхолии — в меланхолии безызвестности… Странная тревога мучила его сердце. Что-то ещё будет, это точно.
Комментарий к Глава 17. Настоящий художник.
еее отсутствие отзывов.
========== Глава 18. Судный день. ==========
Достигнув конца того, что следует знать, ты окажешься в начале того, что следует чувствовать.
Джебран Халиль ©.
Дождь шёл всю ночь; на утро сильный ветер приоткрыл дверцу балкона, неплотно прижатую, и Джон проснулся от утренней свежести и громкого шелестения колёс чьей-то машины по мокрому асфальту. На часах было пять с чем-то; Джон нехотя встал и, накинув халат, вышел на свой миниатюрный балкончик с кованой железной оградой. Весь Лион с раннего утра напоминал огромную газовую камеру, в которой не было видно людей по одной простой причине — так на улицах было туманно. Наверное, было не больше семи градусов; Джон пожалел, что вышел — теперь точно не заснёт. До звонка от Криса было больше трёх часов. Константин, усевшись за стул, задумался о том, чем бы ему заняться.
После некоторого времени жутчайшей прокрастинации он поднялся и решил заварить кофе, чтобы проснуться окончательно. Потом его взгляд нечаянно упал на стол рядом с окном: там, в соседстве с грязной рубашкой и носками, какими-то бумажками, гордо лежала картина Кристиана с распростёртой на ней чёрной лентой, что проходила между их фигурами на бумаге. Джон, дуя и отпивая горячий напиток, усмехнулся. Парнишка всеми силами хотел запомнится ему, но, Господи, если б он знал, какое отвратительное и вместе с тем прекрасное клеймо он уже отпечатал в его душе! Позорное и ущербное клеймо… Джон поморщился: для него это значило глубокий срам. Тогда внутренний голос начинал орать ему противным скрежетом скомороха, что «О, вот и попался независимый Джон Константин, попался на удочку, глупец! Привязался, привязался! Да ещё и к какому-то парнишке! Стыд! Подумать только, Джон Константин опустился до обычных тупых людей, к коим всегда относил людей, привязывающихся к другим».
Было невыносимо вести себя по-одному, думать по-другому, а чувствовать вообще по-третьему, по какому-то непостоянному закону! Хотелось идти одним путём, но другие две дорожки манили и заставляли идти по глухой трясине между ними. В такие моменты Джону хотелось выбрать что-то одно, неважно что, и ему всё время думалось, что пускай это сделает за него святой отец — вытянет его на дорогу, которую сам посчитает нужной. Но отчего-то, после мысли о том, что дорожка это была полна самых интимных откровений и круглосуточного терзания насчёт созревшего в душе, Джон тут же осекался и вновь топал как попало. Однако сегодня он надеялся на свою собственную трезвость — сегодня он решил сходить на финальную исповедь, и, если что-то было утаено в прошлых исповедях, сегодня оно должно было вскрыться.
В шесть часов Джон был одетым и готовым, только не знал, к чему именно готовым. Взяв только зонт и телефон, он вышел из отеля на пустые, понемногу просыпающиеся мокрые улицы. Он прошёлся до Шарлемань, купил в первой попавшейся круглосуточной пекарне какую-то булку и, добравшись до станции, уже с аппетитом съел её. Он проходил под мостом, и над ним с гулом стал останавливаться утренний поезд. Джон поднял голову наверх, на покрытый мхом и слизью свод, и подумал, что был бы не прочь собрать все вещи и уехать куда-нибудь на этом поезде, в мнимом поиске счастья. Может, совет Криса был не так глуп?
Нашёл бы Джон какой-нибудь домик в горах или на обрыве около моря, полузаброшенный, обустроил бы его и жил в своё удовольствие, совершая вечерние меланхоличные прогулки по холмам или на берегу. Что насчёт заработка… со своим образованием он не мог на многое рассчитывать, но точно знал, что устроился бы где-нибудь или продавцом, или даже официантом, а может, прошёл бы какие-нибудь курсы по своему желанию. Для того, чтобы встать на ноги, ему хватит имеющихся денег. «Кто знает, может быть, я и правда нашёл бы если не счастье, то хотя бы временное пристанище для души?».
Конечно, Джон тут же отбросил эти мысли, как только поезд, сделав минутную остановку, тронулся дальше, а он сам вышел из-под моста. Никуда он не поедет, скорее всего. Останется надолго в стеклянном мегаполисе. И чёрт знает, что его ожидает впереди; Джон не мог прогнозировать.
Он вновь оказался в том состоянии, когда ноги несли чёрт знает куда, мысли при этом были не здесь, а где-то в вакууме. Потому он и оказался (совсем неожиданно для себя) рядом с университетом, в котором якобы учился Кристиан.
«Господи, я прошёл почти три километра, чтобы оказаться там, где мы вчера гуляли с этим парнем. Совершенно очевидно, что я вконец рехнулся». Утренняя часть их вчерашней истории казалось тусклой сейчас: пару изредка пробегающих людей, всё вокруг серое, невзрачное, нет привычного гула, приятно наполнявшего какую-то внешнюю оболочку, когда внутри неё было так уютно с одним человеком. Джон постоял с минуту на дороге, всего в квартале от вчерашнего кафе, и развернулся. Это было отчаянное, ни на чём не основанное чувство, будто сегодня будет всё так плачевно и серо, как это утро на проспекте Фрер Люмьер. И нет, будто дело не касалось его сегодняшнего суда, а чего-то другого… Константин и боялся подумать, чего именно; ведь что у него, по факту, есть? Увы и ах, этого было всего две штуки: одно из разряда материальных ценностей, другое — духовных. Почему-то, не имея толком никаких серьёзных доказательств, Джон шагал обратно в угнетённом состоянии.