Когда он проходил мимо стеклянной остановки, то увидел на подъехавшем автобусе знакомую надпись на французском: Parc de la Tête dʼOr. Что-то в нём резко зашевелилось и заставило ускорить шаг; минута, и Джон уже ехал в полупустом белом автобусе. Он и сам не понял, как прошла эта минута и почему он здесь, и что хочет найти в парке. Через семь минут он уже спускался из автобуса; ещё через пять сидел на одной из скамеек главной аллеи. Парк Тет дʼОр открывали рано, в полседьмого, но в такую рань здесь не было никого, лишь голосистые утренние пташки, бесконечный свежий туман да редкие бегуны, огибающие гладь озера в третий раз. Джон поднял голову на небо, подёрнутое дымкой, но днём оно явно должно стать чистым; только где-то в сердце Европы бывали такие обманчивые небеса, обещавшие равно и дождь, и ясную погоду.
Ужасно было так думать, но Джон считал, что будет скучать… в каком-то роде скучать. По чему именно? Да по всему в общем и ни по чему в частности! Липкое, словно намагниченный целлофан вокруг железного столба, тоскливое ощущение обволакивало его сознание с каждой минутой всё сильнее. Можно обманывать свой разум сколько угодно, сердце — никак не обманешь. Джон знал, что настал конец этой сумбурной сказке, от которой поначалу он хотел избавиться. Если кто-нибудь хоть когда-нибудь испытывал это отвратительное чувство окончания чего-либо, то он живо поймёт Джона.
Эта страница его жизни будто бы закрывалась, а будто бы одновременно кто-то своей лёгкой рукой оставлял там красивую закладку, словно намекая, что Джону предстоит вернуться к этой странице и что-то освежить в памяти одной лишь строчкой.
Константин не считал, сколько просидел в парке; вообще, время в этот период его жизни оказалось понятием настолько относительным и текучим, насколько оно должно было быть у… у счастливого человека? Разве что у такого. Он почти не замечал времени; раньше его жизнь текла строго по минутам. Что же было теперь? Теперь и раньше были двумя кардинально противоположными ощущениями: как радуга и пасмурное небо, как стиль барокко и готика, как весна и осень, как букет ярких цветов и охапка жёлто-коричневых листьев, как… как, наконец, Кристиан Форстер, улыбка которого могла дойти даже до самого каменного сердца, и Джон Константин, обладавший как раз этим самым каменным сердцем. Но, в отличие от «теперь» и «раньше», Джон и Чес находились хотя бы в одной плоскости под названием «Нелёгкая жизнь, полная разочарований». И, несмотря на полярную расположенность своих характеров, им оказалось нетрудно понять друг друга.
Возвращался Константин, когда уже вокруг люди торопливо шли на работы. Не успел он зайти в отель, как позвонил Кристиан (в пятнадцать минут девятого — ох уж эти не пунктуальные французы) и сообщил, что надо будет встретиться в полдевятого на перекрёстке улицы Биша и площади Шарлемань — заседание суда пройдёт недалеко, на той же улицы Биша, только в конце. Джон зашёл в номер единственно затем, чтобы не стоять десять минут без дела. Он думал, что займётся чем-то полезным, но одного нечаянно упавшего взгляда на картину с ними в парке Тет дʼОр хватило, чтобы омут безвременья поглотил его.
Когда они встретились, Джон внимательно поглядел на Кристиана: что-то поменялось в нём буквально за ночь. Глаза сияли, будто от какого-то счастья, но вместе с тем были притуманены горечью; оттого и получался такой противоречивый взгляд.
— Доброе утро! — Утро было скорее не добрым, а очень прохладным — на парне фиолетовый шарф сменился тёмно-зелёным, ещё более тёплым. Джон кивнул и не сдержал улыбки.
— Заседание будет ровно в девять. Конечно, заседание — звучит громко… Думаю, более часа мы там не задержимся. Ведь я прикрепил последние фотографии с того места, где обитали наши друзья-сатанисты… ну, или кто они там, как ты думаешь? — поправившись, несколько робко переспросил Кристиан, явно осознав, что ему лучше не быть таким уверенным в этой теме.
— Я ещё тогда решил, что эти люди — не более чем последователи саентологической церкви, только её более радикальной ветви. В жизни сатанисты, так ярко описанные в различных религиозных книжках как самое ужасное, что только может быть, на самом деле обычные жалкие людишки с кучей комплексов. Эти же пытались вызвать, судя по всему, Велиала — демона, совращающего к преступлению.
— Почему же ты так решил? — Кристиан от внимания даже забыл прикрыть рот. Джон едва сдержал ухмылку.
— На картинах, если присмотреться, можно увидеть едва различимые линии. Если разложить определённые картины в нужном порядке, можно собрать большой знак этого демона, похожий на весы. Только размером это дело, по моим представлениям, должно быть четыре на четыре метра минимум. Сам Уильямс, художник, был явно нечист насчёт этого, но нас уже навряд ли это заинтересует.
— Разве они не могли просто нарисовать этот знак и вызывать в своё удовольствие? — Джон рассмеялся; на щеках Криса тут же появился лёгкий румянец смущения.
— Эти демоны ведь товарищи привередливые, как считают все их поклонники. Потому они и полагают, что обычного мела и деревянного пола будет недостаточно. И надумывают себе квесты: то картины собирают в единое целое, то даже в нотах видят свои знаки и кропотливо добиваются этого рисунка. На самом деле это всё бред! Легче не вызвать демона, а легче самому на минутку зайти в Ад. Эти демоны редко опускаются до такого, чтобы приходить к обычным смертным. А главы таких заведений, где желают пропустить не одно словечко с тёмными силами, либо врут, либо действительно думали, что видели, так как закачали в себя нехило так наркоты.
— Всё довольно просто для тебя, — Крис покачал головой, а потом потащил его за рукав, чтобы перебежать дорогу на противоположную сторону; они прошли несколько шагов, и Форстер снова заговорил: — Значит, допустим, католическая церковь зря борется с сатанистами?
— Ну, когда-то и не зря. Просто любой церкви нужно тоже вести какую-нибудь идеологическую борьбу с кем-нибудь. Так как время вражды между христианскими церквями закончилось, они нашли новую отдушину. Это просто бизнес, вот и всё.
Видно было, что Кристиан задумался. Для него, вероятно, было вообще сложно понять, что вся религия — это один сплошной бизнес, не только какая-то его часть. «Ох эта наивная душа! Каким был, таким и остался». Они прошли целый дом в молчании, пока адвокат что-то для себя надумывал. Потом, почти достигнув набережной, он сказал остановиться: песочного цвета здание рядом с ними и было местом, где должно пройти заседание. Форстер долго и внимательно вглядывался в лицо Джона, словно пытался проникнуть в его не то чтобы душу, но в какую-то теневую сторону характера. Словно перед судом решил ещё раз удостовериться: можно ли доверять Джону? И самое главное — верить?.. Джон бы на его месте не решился рискнуть. Вскоре Крис только усмехнулся и покачал головой.
— Знаешь, я тут вспомнил о некоторой глупости… У меня есть для тебя сюрприз… на прощанье, что ли. Но я тебе отдам его после. А сейчас заходим. Времени до начала ещё полно, обсудим с тобой пару деталей…
Джон только кивнул; после того, как они зашли, им пришлось окунуться в типичную утреннюю суету и толкучку, что стоят во всех жандармериях Франции, да и не только… Отличается от банальных эта суета, наверное, лишь своей некой изысканностью: в воздухе витали вкусные ароматы кофе, женских духов и зубной пасты, в многоместных кабинетах с выходом на балконы под потолком висело облако сигаретного дыма, на самих балконах слышались свежие сплетни по-французски, по коридорам шустро перебегали люди с бумажками, приветливо здороваясь с каждым. Кристиан знал здесь почти каждого: люди всех возрастов и обеих полов протягивали ему руку или кивком и улыбкой показывали приветствие. Видно, здесь бывал он не впервые.