Кристиан, проследив за его взглядом, горько усмехнулся.
— Да, здесь стало немного…
— Как у меня, — закончил за него Джон и, повернувшись к нему, кивнул с улыбкой. — Ты потихоньку превращаешься в меня? Сердцу стало любо всё серое и холодное?
— Не знаю, что здесь произошло за один вечер, но… как-то так.
— Не здесь, а вот тут, — Джон шагнул и прикоснулся тыльной стороной ладони к месту, где негромко стучало сердце Форстера. Тот немного приподнял голову; Джон не смог сдержать улыбку, когда почувствовал усилившееся сердцебиение. Кристиан понял, чем рассмешил его, и резко смутился, опустив голову. Константин аккуратно перевёл руку с груди на подбородок и слегка приподнял его.
— Ну, а что за сюрприз? Смотря на этот художественный беспорядок, я правильно догадываюсь?.. — Кристиан, конечно, совсем смутился и выскользнул от него, направившись к мольберту.
— Да… почти да. Это всё ты, Джон. Ты смог разбудить во мне то, что я давно считал умершим и закопал, — он перебрал пару листов и достал нужный. — Я полночи просидел над этим… Пусть банально, пусть я повторяюсь. Но я хочу, чтобы ты знал, что это от всей души. Я и правда… благодарен тебе, — хорошо, что Крис остановился, думал Джон, иначе бы он точно не выдержал этой слезливой и приторной речи.
Парень протянул бумагу; в это время подул ветер, занавески нервно задёргались под порывом, серое полотно облаков, казалось, потекло на запад ещё сильнее. Листы с мольберта вспорхнули огромными светлыми мотыльками и тут же разметались по полу. Джон взял в руки картину и вновь окунулся в какой-то знакомый, но уже далёкий акварельный мирок, пропитанный запахом позолоты, влаги, сводящей с ума и откуда-то взявшейся ванили и, наконец, уютным запахом тёплой ткани. Джон смотрел на устремляющиеся кверху чёткие линии собора Бонавентуры, смотрел на них, стоящих в проёме между скамьями, стоящих непозволительно близко, упивающихся друг другом; эти взгляды, несмотря на ту самую полярность характеров, были так схожи на этой картине. Да и вообще — в тот момент они наверняка были такими же. Вокруг, жалко дрожа на ветру, мерцали свечки, на заднем плане виднелась людская масса; Джону даже показалось, что он слышит колокольный звон, людской шум, шёпот чьей-то молитвы, ощущает ладан на своей коже, а грех — в душе.
Этой картиной Кристиан хотел либо высмеять их в тот миг, либо вознести. Судя по тому, с какой тщательностью он прорисовал все образы, скорее всего, последнее…
— Почему именно там?
— Там мы заговорил о том, что нас бы сожгли… — они вдвоём усмехнулись. — А вообще не знаю. Я как будто тогда стал ближе к пониманию того, что упустил в своей сегодняшней жизни.
— Творчество?
— Себя, — Форстер серьёзно посмотрел ему в глаза. — Я хочу подарить её тебе с надеждой, что ты тоже или найдёшь себя, или поймёшь, что давно нашёл.
— Надо же… — Джон едва сдерживал волнение, что сдавливало горло. — Не думал, что тебя так понесёт. Но нарисовал ты чудесно. Даже неловко лишать тебя этой красоты.
Кристиан сжал другие листы, с другими картинами; их было около трёх штук. Всё, что успел разглядеть Константин, — коричневая будка; остальные мотивы были ему не видны.
— А знаешь что… — Крис умилённо улыбнулся, когда ставил листы обратно на мольберт, — Жаль немного, что… — он не сумел договорить, провёл неаккуратно рукой по волосам, взборонив их, насмешливым взглядом провёл по полу, — жаль… что никто из нас не писатель, что ли. Как это выразить — не знаю, — он ослабил шарф на шее и наконец смущённым, но твёрдым и насмешливым взглядом посмотрел на Джона. — Жаль, что эту историю нельзя записать. Жаль, что мы — ни чья-та запылённая книга, лежащая на полочке в тёмном углу, а лишь прошедшая мимо жизнь, как и все остальные простые события, — Крис говорил так искренне всю эту смешную ерунду, что невольно тронул Джона. Он вдруг с изумлением понял, что парнишка испытывает почти схожие с ним чувства.
— Ты так хочешь быть историей? Но ты уже — история… — Константин потряс перед ним картиной и усмехнулся. — Если тебе так хочется, то не только ты — мы…
— Это всё хорошо, но этого недостаточно, — Форстер в один миг потерял все силы стоять и грузно опустился в ближайшее кресло, со скрипом его пододвинув. Положив локти на колени и опустив голову, он вздохнул. — Понимаешь, все эти подробности, мелочи… всего ведь никогда в жизни не отразишь даже хоть в тысячах картинах.
— Эй… — Джон сделал шаг к нему. — Кому надо, те до всего догадаются сами. А если ты о том, о чём я думаю, то… знаешь, лично в моей памяти это останется, пусть и не в таком подробном виде, но всё же. Я ни разу не писатель, но, как мне кажется, даже написав, не всё возможно уловить, не каждую эмоцию или каждое движение; самое главное, что мы ощутили это сердцем… И всё же, надеюсь, что ты не записываешь это на диктофон. Я в жизни не говорил такой ереси, как сегодня.
— Нет-нет… — Крис попытался скрыть довольную улыбку и убрал с лица прядь. — Наоборот, ты наконец-то говоришь то, что думаешь. Ты искренен со мной. Я очень надеюсь, что те светлые воспоминания ты сохранишь несмотря ни на что… — он задумчиво хмыкнул, потом встал и пошёл закрывать окна.
— Я… знаешь, мне к двенадцати надо быть в офисе, так что… спасибо, что зашёл и принял от меня подарок. Если надумаешь вдруг где-то пройтись… звони. — Джон кивнул.
Трогая пальцами плотную бумагу, он не понимал, отчего так разговорился: может, и вправду стал искренним? Одно он осознавал точно: это пусть и не совсем конец, но какое-то логичное затухание происходящего. В голову приходило сравнение только с маленькой деревушечкой, которая экономила на свете: сначала день, потом поздний вечер с сотнями мерцающих огней, а затем угасали и огни и наступала уж точно полная ночь… Джон сейчас был на стадии позднего вечера, вероятно.
Пока Кристиан немного дрожащими руками убирал со стола бардак: складывал чашечки в высокую стопку в одну руку, необъятный мусор — в другую, Джон ещё рассматривал картину, будто что-то упускал в ней, хотя на деле всего лишь пытался занять себя, чтобы не выглядеть глупо. Вероятно, если даже Крис наведёт порядок не только у себя в квартире, но и во всём доме, включая похожую на помойную яму квартиру любителей демонов сверху, Джон не проронит ни слова, считая, что всё это будет очень некстати, но что ещё более глупо — слишком искренне для него. Слова, слова, слова… Константин присмотрелся к парнишке: чудесный румянец сменился нерешительной бледностью. Что-то снова развернулось в сердце парня обратно теневой стороной. В какой-то момент, когда Джон уже сидел на стуле, столешница блестела от чистоты, окна были плотно закрыты, а мольберт отодвинут подальше, в голову вдруг пришла мысль: что, если Кристиан просто-напросто устал? Устал вечно тянуть на себе все разговоры, все инициативы, все подбадривания и стремления быть ближе? Что, если лимит отдачи подошёл к концу? Что, если они уже живут в той самой деревне, экономящей энергию, где всё уже близится к глухой ночи? И, может быть, гложущее чувство приближения конца сломило таки Криса? Не Джон сломал, так обстоятельства!
В какой-то момент это показалось правдой. По крайней мере, то, что Форстер пребывал в упадническом настроении духа, было налицо. Понимая, что ведёт их к полной гибели, подпиливает верёвку, по которой они могли выбраться из пучины полнейшего безумия, Джон всё-таки начал, когда понял, что они скоро выйдут из квартиры.
— Ты думаешь, это конец всей истории? — Кристиан вздрогнул, обмотал шарф покрепче и уставился на Джона.
— Я… я не знаю. Я уже ничего не знаю, Джон. Знаешь, ведь с тобой когда-нибудь точно было чувство, будто ты всё потерял, себя в том числе, а потом ещё и зациклился на едва сфокусировавшейся мысли. В один миг всё стало сложным. Ты во мне открыл, судя по всему, не только поток творчества… — Крис повернул голову в сторону и усмехнулся, едва приподняв один уголок губ. Потом нащупал рукой кресло и сел на него.
— Если хочешь выговориться, то лучше делать это не мне. Ты знаешь, какой я талантливый помощник по делам душевным, — Джон боялся, что Форстера сейчас прорвёт на жуткую и слишком опасную откровенность, а он сам не удержится и поддастся соблазну успокоить этого потерявшегося парнишку.