— Значит, не читаешь мысли? Правда?
— Да.
— Ну, тогда всё ещё хуже, — Крис усмехнулся нервозно, но вместе с тем и по-доброму — он один так умел.
— Почему же?
— Лучше б ты читал мысли. Потому что, получается, не обладая такой способностью, ты смог узнать моё тайное желание. Учитывая то, что я никогда не проговаривался об этом. Стало быть, ты хорошо знаешь меня… — Кристиан печально улыбнулся, потом перебрался пониже, достал вылетевшее из голубятни белое с рыжими вкраплениями перо и вернулся назад. Покрутил в руках, с интересом разглядывая: оно было довольно большим.
— Ну, так и ты ведь не отстаёшь, Кристиан… — Джон пристально глянул на него; парнишка пытался не придавать виду, что заметил этот взгляд. — Просто признай, что всё между нами равнозначно.
— Но ведь можно только подумать, что знаешь тебя, Джон, — он наконец оторвал взгляд от пера и несколько настороженно глянул на собеседника. — Обманчивая такая иллюзия. А вот ты-то наверняка видишь меня насквозь.
«Конечно…» — саркастично подумал Константин. Только на первый взгляд казалось, что с Крисом (или Чесом) всё так просто. Нет, эта та ещё загадка за семью печатями…
— Давай ещё вмажем друг другу за это и нечаянно скатимся с этой крыши к чертям! — Джон едва сдерживал смех и, заметив некоторое напряжение бывшего адвоката, ободряюще похлопал его по плечу. — Равнозначно, Форстер, я же сказал: рав-но-знач-но.
Кристиан задумался на пару минут, крутя в пальцах перо, потом усмехнулся своим мыслям, посмотрел на Джона и тихо проговорил:
— Равнозначно, равнозначно… Равнозначные идиоты, вот мы кто! — По губам Джона пробежала усмешка, и он аккуратно потрепал парня по волосам. Потом они снова смотрели на Лион, такой покорный, низкий, обозреваемый полностью. Свободные, плавные полёты чаек вперемешку с порывистыми, больше похожими на борьбу полётами голубей выводили над городом какие-то сказочные зигзаги. Впереди слышалось дружное курлыканье и громкое хлопанье крыльями. Снизу, с улиц, с углового кафе, над которым они сидели, отдалённо доносились голоса и смех людей; но это было так едва уловимо, что, казалось, это звуки другого мира, прорывающегося в наш эфир.
Вдруг Кристиан убрал с лица наивную улыбку, комически посерьезнел, даже поджал губы и размеренным точёным жестом вставил перо себе за ухо. Джона от одного только этого вида распирало на смех. Потом Форстер, как бы приосанившись, приподнял подбородок повыше, упёр руки в бока и сверху вниз посмотрел на Джона.
— Я похож на поэта? — размашистым движением он закинул край шарфа назад.
— Ну-у… да. Только скорее на его пародию, — громкий смех их двоих спугнул двух голубей, прилетевших отдохнуть; недовольно курлыкнув, они отпрыгнули в сторону края, упали и уже при падении расправили крылья, потом рванув вверх.
— Знаешь, тут довольно хорошо… Хочется запомнить каждую линию города, что сейчас перед нами как на ладони. Я всегда мечтал побывать на крыше. Но, ты понимаешь, нарушение закона и т.д., да я ещё и взламывать не умею, — Крис пожал плечами. — Поэтому огромное тебе спасибо. С тобой я наконец-таки стал жить по-настоящему, — он серьёзно посмотрел на Джона; тот кивнул.
— Вот несколько правил на будущее: если хочется совершать безумства, то совершай; если возникнет желание послать всех к чертям, просто развернись и уйди, попутно показав всем средний палец; если захочется нарушить закон, чтобы вдохновиться вот такой красотой… — Константин мотнул головой в сторону города, — то нарушай, блин, и действуй, как тебе угодно. Даже живя среди бесконечного вдохновения и красивых домов, можно затухнуть. И тебя пришлось спасти от этого.
— Ты прав… я совершенно потерял тягу к приключениям за своей размеренной жизнью, — Форстер опустил голову. Джон приподнял его за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.
— Честно признаться, я и сам не всегда выполняю эти правила… — он отпустил его и усмехнулся. — Ты и сам видишь…
— О да…
Потом они снова замолчали; логические паузы заставлял их делать куда более мудрый, чем они, Лион. Он щелчком отвлекал их внимание на себя. И снова хотелось впиваться взглядом в краешек Лионского собора, в церковь Сен-Низье, в сверкающую на редких солнечных лучах и пасмурную, словно бы небо было жидким и вылилось на землю, когда солнца нет, водную гладь двух рек. Может, глупо, а может, и слишком поздно, но Джон понемногу начинал осознавать, что без памяти полюбил этот город, а парнишке рядом, по крайней мере, научился доверять. Однако бывает такое, когда неожиданно осеняет мысль, что приходит независимо от ситуации; Джон вдруг подумал, что готов простить Крису (Чесу) всё. И всегда был готов. И чёрт его знает, почему это всплыло в голове. Вероятно, он лишь по-идиотски расчувствовался.
Форстер достал телефон и, слегка приподняв руку с ним повыше, сделал фото города отсюда. Вероятно, вышла довольно красивая фотография.
— Знаешь, что я хочу? Я нарисую этот вид. Может, у меня и получится. Я ведь придумываю сюжеты всяко лучше, чем Уильямс? — Кристиан просматривал фотографию, думая, хорошо ли вышло.
— Да. Но не расслабляйся. Как знать: я уеду, а ты вдруг скатишься… — Константин смерил его серьёзным взглядом. Форстер убрал телефон, глянул на Джона и, пытаясь скрыть улыбку, сжал губы; а глаза-то смеялись, горели весёлым пламенем. Джон начинал понимать, что снова готов усмехаться, и также сжал губы, даже прикусив нижнюю зубами. Краешки губ парня плавно разошлись в разные стороны, под глазами собрались морщинки, скулы напряглись; он ещё держал улыбку в себе, но мелкое подрагивание плеч выдавало его полностью. Константин, очень хорошо представляя, как он выглядит в этот момент, сам стал чувствовать вырывающуюся из себя улыбку. И не заметил, как уже вовсю усмехался даже сквозь сжатые губы.
Через пару мгновений они одновременно прыснули от смеха и вновь спугнули, кажется, тех же самых голубей, решивших попытать судьбу во второй раз. Нервно замахав крыльями, голуби недовольно разлетелись по разным сторонам.
— Я думаю, они уже ненавидят нас, — прижав колени к себе, радостно сказал Кристиан и плечом толкнул Джона. Тот вопросительно глянул на него:
— Ненавидят? Серьёзно? — Джон, вскинув брови и закатив глаза, покачал головой. — Разве голуби могут ненавидеть? Это просто птицы! Тупые и свободные. Как и люди, впрочем…
— Тупые и свободные… — задумчиво повторил Форстер. — Ты сегодня сыпешь афоризмами.
— Ну конечно, — с сарказмом проговорил Джон и повернулся к нему. — Поэт-то эпохи Ренессанса у нас тут только один, — и ловким быстрым движением пальцев сбросил перо из-за уха парня. Послышались неодобрительные возгласы Криса, он едва поймал улетающее от него на порывах ветра перо и вновь заложил его за ухо, с важным видом сказав: «Я же ещё поэт, эй ты, простолюдин!». И снова, снова смех: слегка сдержанный, будто ещё чем-то скованный — Джона, и открытый, искренний и задорный — Чеса. Так ведь было всегда… как бы Константин ни отрицал. Что в этой жизни, что в предыдущей, что, как знать, и в следующей. Наслаждаясь этими простыми, до боли приятными и раньше презираемыми моментами, Джон осознавал: каждый раз они с Чесом проходили этот путь — путь недопонимания, подозрения, иронии, взаимонедоверия и… только после этого наступала тропинка непосильно достигнутого счастья. Чему он удивлялся всё это время? Видимо, позабыл прошлое. Ничто не изменилось: ни его чувства, ни его Чес, хоть и воспитанный якобы самой Европой, мягкой и добродетельной, ни их безумные, скачущие отношения. Это он уже проходил. Несколько месяцев выветрили из его головы то, как всё начиналось. Он упустил самое важное и из-за этого хлебнул кислого яда как своего язвительного характера, так и упёртого характера бывшего напарника.
Но теперь… теперь кого интересовало прошлое, прошлые обиды и разочарования? Никого, даже будущих историков, что будут пытаться откапывать своих предков, ведь их жизни, их история — одна маленькая, незначительная песчинка на бесконечной морской косе мира.
Джон предложил выпить по какому-то странному, фиолетовому газированному напитку, который купил до этого. На вкус это оказалось каким-то диким миксом черники, банана и маракуйи. Газ в тот же миг ударил в нос и приятной энергией разлился по телу. Неожиданно вышло солнце и стало пригревать двух нарушителей голубиного житья. Они проболтали ещё о каких-то мелочах, жутко сумбурных, о таких, что Джону и не верилось даже, что он о них говорит. Потом он неожиданно встал и проговорил: