— В таком случае, у тебя ситуация, похожая на мою, — Константин хмыкнул. — И я прекрасно помню, что ты мне советовал. Посоветую примерно то же, но в другой форме: смени обстановку вокруг. Я не очень представляю, как может надоесть этот город, но, видимо, может… У вас в конторе не намечается перераспределение кадров? Как только будет, ты можешь вызваться первым, кого бы отправили в другую страну, например. И, как знать, может, счастье и придёт… — Джону было странно слышать это от себя, но, наверное, ещё страннее было услышать это Форстеру от него. Тот, и правда, сидел с видом «то ли смеяться, то ли принимать всерьёз», сжав губы и устремив полушутливый взгляд на него.
— В жизни не думал, что ты будешь говорить такое… словно мы поменялись местами, — Крис задумчиво откусил нектарин и хмыкнул. — Словно поменялись… — проговорил тише, будто только сейчас осознал смысл этой фразы.
— «Взаимно-что-то», — вдруг вспомнил Джон. Кристиан явно не расслышал и повернулся к нему.
— Взаимно что?
— Что-то. Между нами. Взаимное. Ну, и получается «взаимно-что-то», — другой бы человек после этих слов посмотрел на Джона как на умалишённого, но этот лишь улыбнулся.
— Звучит неплохо. Подходит нам.
«Нам…» Как скоро это слово перестало смущать Джона? Крису оно давно стало привычным; Константин же всегда противился и поправлял парнишку, а если не вслух, но мысленно — точно. Теперь же Джон, заострив внимание на этой мелочи, не натолкнулся в своей душе на чёрное марево, говорящее, что он делает неправильно. Ему уже стало казаться, что это марево он придумал сам; сам и загнал себя в рамки какого-то холодно-унизительного общения с человеком, что всегда, в любой своей жизни, готов был с теплотой принять его в свои воображаемые объятия. Всякий человек скажет, что это глупо. Если бы не исповеди, Джону бы не хватило этого трезвого взгляда. «Наконец-то я вылез из своей злостной скорлупки». Вылез… «Не своими беспомощными силёнками, хах».
— Слушай… — начал Кристиан, — а если ты вдруг начинал чувствовать безотчётный грех, а может, даже несколько, то что делал? — вино не то что развязало, а развязало и толкнуло куда подальше его язык, в смутные, но весёлые дали; так и появлялись такие химерические разговоры.
— Тебе будет легче пойти на исповедь…
— Исповедь, — презрительно фыркнул. — Я спрашиваю, что бы ты сделал. Со мной-то уже всё давно понятно… И да: мне кажется, когда-то я спрашивал об этом… или о похожем, — Форстер вздохнул и теперь стал очищать мандарин. Джон внимательно смотрел, как отлетали сочные яркие корки, и только потом проговорил:
— Значит, я уже отвечал. Лично меня бы не коробило наличие нескольких грешков в моей душе, где этого добра целый склад. Но, тем не менее, даже я мечу в Рай. Никому не хочется туда, где мы только что побывали. А тебе-то надо как можно скорее вычищать пятнышки дурных дел со своей душонки, — Джон понял, когда только сказал, что выпил не вина, а эликсира, пробивающего на откровенность. Впрочем, не синоним ли вина? Ему казалось, что ещё пару бокалов, и он двинет речь о своих похождениях в исповедальню и открытиях, которые он там сделал.
— Ну, вот и понять бы как, — парнишка пожал плечами и задумался, медленно разжёвывая кусочек мандарина, а вторую дольку предложив Джону. Тот, кивнув, взял её и положил в рот. Когда доел, вдруг вспомнил, что хотел спросить.
— А что за грехи? — Крис на это болезненно улыбнулся и хмыкнул. Выдержав паузу, он бросил:
— Ну, один связан с любопытством. А второй… а второй будет в секрете.
— Ох… — Джон рассмеялся. — Твоё любопытство! Когда-нибудь оно доведёт тебя до плохой жизни.
— Знаю ведь. Понимаешь, изначально оно проявило себя на профессиональном уровне. Но потом стало завладевать всё сильнее… момент, и я уже втянут в какую-то игру, жизнь, где меня не ждали. Я оказался невольным свидетелем, но вместо того, чтобы уйти, я погрузился в это с головой. Всё из-за любопытства, — улыбка давно сошла с лица Форстера; в глазах потухли карамельные огни. Джон даже удивился, что же это могло такое произойти.
— И что ты натворил?
— Сейчас не расскажу… но позже ты узнаешь, — Джону очень хотелось спросить «А когда это — позже?», ведь определённого будущего для них не было; только — настоящее. Константин заинтересовался, но промолчал.
— А второй грех когда упал на твою душу?
— Во время первого, — парнишка выдохнул, усмехнулся и одним глотком осушил бокал, а потом, приподняв его, стал рассматривать в редких лучах солнца зажёгшиеся разноцветные огни стекла.
— Два греха — не так много… — стараясь придать голосу мудрость, возвестил Джон. — Однако ж…
— Знаешь! — Форстер перебил его, развернулся к нему, почти вплотную придвинувшись, а бокал выпал из его пальцев и мягко укатился по траве к ногам. — Я и не мог думать, чтобы ты позаботился обо мне… уж прости за это слово. Не думал, что ты отыщешь способ, причину, чтобы встретиться ещё раз, хоть и в последний… — Джона пугали эти слова и этот взгляд, безумно оглядывающий его; а он сам заметил почему-то лишь мелко подрагивающие раскрасневшиеся губы. Их пальцы сами собой неловко соприкоснулись; приятное волнение, возникнув клубком в душе Джона, шелковисто прокатилось к низу.
— Я… Да, сейчас могу нести полную ахинею, можешь списать это на алкоголь, но… — Джон не представлял, почему ещё разрешал этому происходить. — Однако я совсем стал думать, что ошибся. В очередной раз. В человеке. Но я до последнего верил, что ты не таков, каким кажешься на первый взгляд. Я счастлив, что ты сейчас здесь, со мной, по своей инициативе. Ты можешь презирать всё это, — Кристиан улыбался чертовски мило, а его тёплое, с привкусом шампанского дыхание ещё сильнее пьянило Джона. Если бы их ещё раз увидел тот священник, он бы тотчас начал читать молитву: они были безбожно близки, а их взгляды, подтуманенные алкоголем, говорили, что они не против этого. Да, один из тех моментов, когда сносило голову, когда были только они вдвоём, когда даже ветер играл по их правилам и заставлял жёлтые листы облетать их. Джон сам знал, что мог сотворить алкоголь с ним, но в этот раз шампанское было не причиной, а скорее, следствием.
— Прости меня, Джонни… — Джон знал: какой-то болезненно-сладкий омут совсем близко. Омутом этим был Кристиан. Но, когда попадание казалось неизбежным, парнишка устало опустил голову ему на плечо, затронув его горячие губы прядью волос. Они пахли ветром и сухой травой. Джон не понял, зачем Крис извинялся, однако списал на сведшее с ума состояние, в котором смешались опьянение физическое и эмоциональное.
Константин осторожно глянул на него: кажется, заснул. Тогда он сам откинул голову назад, на шершавый ствол, и подумал с усмешкой, что зря они упустили такой момент. Здорово бы потом извинялись! Джон понял, что сам не лучше, но по большей части из-за этого парнишки. Форстер специально подбирался к нему поближе, словно нащупал слабое место и сейчас с удовольствием мучал его. Однако Константин не ощутил преграды в своей душе или сопротивления; скорее, просто по пьяни, подумал он и сам прикрыл глаза. «В нём же нет ничего особенного… и одновременно всё в нём особенное, каждая мелочь».
Джон склонил голову к каштановой шевелюре и на своей ладони ощутил тёплые пальцы так и не убравшейся руки Кристиана. Будь что будет. Потом обвинят во всём полёт с Де-Фурвьер и разыгранную бутылку шампанского. Адреналин и алкоголь. Алкоголь и адреналин. Джон и Крис. Крис и Джон. Почти смерть и земной мир. Ничего лишнего. Всё строго. Только Джон и забыл, как глубоко было зарыто это «лишнее» в их душах, как оно было неразличимо с высоты их огромного здравомыслия и как оно ловко управляло ими, когда они думали, что важными были лишь N слагаемых, а не N+1. Увы.
Проспали таким диким образом они где-то до полшестого: асфальт уже потемнел, под одежду забралась влажная прохлада, тучи замазали солнце окончательно, а с листьев стекала застоявшаяся от дождя вода прямо им на головы. Джон и проснулся от того, что капля гулко стукнула ему по носу. Криса оказалось разбудить сложной задачей: никакие слова не помогли, только тряска за плечо. Парень проснулся нехотя, выглядел уставшим; зевнул и удивился тому, что они заснули на невероятно холодной траве. «Ну всё, я простудился окончательно!» — он и правда говорил с заложенным носом. Как-то странно, но они заговорили после обоюдного безумства слишком непринуждённо. Даже Джона не мучила извечная мысль: «О, что же со мной было? Я позволил слишком многое!» Нет, ничего подобного.