— Вы представляете, святой отец, насколько это маленький шаг? То, что я сейчас пытаюсь сделать, лишь треть того, что надо. Я не знаю… реакцию своего ангела… Если уж рассуждать в общем.
— Джон! — Джону показалось, что священник слегка раздражён из-за его растягивания времени. — Это заботы будущего. Ты должен понимать, что сейчас ты ищешь отговорки. И ты в этом очень хорош. Но надо быть откровенным: это проделки слабых людей. Ты — не слабый. Поверь мне.
— Я вот понял как раз таки обратное, святой отец… Впрочем, неважно, — Джон помолчал немного, разглядывая во мраке свои ладони, потом вспомнил: ах да, тут ведь происходил перелом в его жизни!
— Если бы это было возможно, то я бы остался с ним. Только не смейтесь! Но это маловероятно. Хотя бы из-за визы… — Джон тихонько рассмеялся: да, главная проблема — это виза, конечно!
— Виза… Я опять ищу отговорки, святой отец. Нелегко вам со мной. И мне с вами… — ему показалось, что священник едва слышно усмехнулся. — Впрочем, я долго тяну. Я просто хотел сказать, что мне уютно с ним… уже говорил, неважно! Уютно и спокойно, несмотря на то, что иногда я говорю ему колкости и обидные словечки, которые выбрасывают его из его европейского чудесного мирка. И я знаю, что ему со мной тоже. Вы думаете, что это самоуверенно?
— Думаю, что нет. Судя по тому, что ты рассказываешь, сын мой, нет. Ваши души даже связаны.
— Связаны… чем? Чем-то отвратительно склизким, холодным или жгучим, оставляющим кровавый след? Эта нить сдавливает меня, душит. Его тоже. Всё в нашем случае сложно, святой отец. Это боль, которую мы добровольно принимаем. Иначе не можем. Иначе мы — не мы. Вот так. Это так и должно быть, судя по тому, что вы спокойны.
— Ты должен был изначально понимать, что всё будет довольно сложным. Но ты шёл на это, Джон. Потому что… несмотря на то, что это невероятно принять такому человеку, как ты, ты сам захотел признать для себя это. И не совсем для себя… для него. Ты не хочешь его обманывать. Потому что… ты и сам знаешь почему, — снова вздох. Сердечное участие принимал святой отец в его личной жизни. Даже Джон так не переживал.
— Всё? — Константин прикрыл лицо руками и ощутил, как дрожит его грудь. Как будто по всем его микрососудам лёгких пропускали многовольтный ток. Или это нечто ужасное таки вырывается наружу? Ведь всё гораздо проще. Он понимал, что внутри него вибрируется как раз это нечто ужасное.
— Всё. Мне сложно ещё что-то размусоливать. Невозможно. Это причина, по которой я в Лионе, святой отец, причина, почему в моей душе всё воспалилось, почему мой рассудок помутился. Причина, по которой я грубил своему бывшему водителю… и отдалял его, — грудь зашлась в бешеном ритме: это полувсхлипами вырывалась ложь, вырывалась тёмными струйками из его души. — Святой отец, я ведь… у других это называется люблю. У меня так не называется. Просто это единственный человек, который… знаете, как это лучше объяснить: вот представьте, что люди делятся на ключи и замки по характеру. Так вот, все выступы его характера ровно подходят под впадины моего. В тех моментах, где ему несложно проявлять активность, меня хрен растолкаешь. И наоборот: когда у него упадок, я, пусть и с трудом, стараюсь ему помочь. Хоть и скрываю это. Я точно знаю, что это чувство сродни… этой отвратительной любви. Я готов быть рядом с ним. А может, я и ошибаюсь, и это вовсе не любовь. Судя по всему, я никогда и не знал её, настоящую. А ещё ведь это невероятный грех с вашей религиозной однобокой точки зрения. Но вы сами виноваты, святой отец, вы заставили меня сказать это, — Джон крепко зажмурил глаза, надеясь, что так сможет скрыться от страшного дерьма, что сейчас вырвалось из его уст. — Мне… ужасно. Мне страшно. Как же здорово, что вы унесёте эту тайну и множество других ничтожных с собой в могилу. Уже неважно, святой отец. Я люблю его. Глупо прикрывать это чем-то другим, — руки ходили ходуном от дрожи, нить логики в его речи уже давно порвалась. Джон просто на секунду осознал масштаб трагедии, которую сам и сочинил: кажется, Креймер был в несколько раз мудрее его, раз решил вернуться обратно на Землю и преподать такой урок. Ангел уже все знал, понимал, что Джон испортил их отношения, загубил цветы, растущие в их душах, на корню. Но Чеса не остановила даже его смерть; он решил, что должен показать Джону: много-много лет их взаимного чего-то не могут пропасть впустую, а сам Джон, как ни будет стараться выстрелить себе в то место души, что отвечала за любовь, не сумеет этого сделать. Потому что убивающее его самого чувство окажется сильнее. Константин, обхватив себя руками, чтобы не чувствовать позорной дрожи, ещё сидел с закрытыми глазами и ожидал вердикт святого отца. В конце концов, кто заставил его разорвать мешок с гнилью под именем «душа и мысли Джона Константина»?
Ответ разочаровал его.
— Ты… молодец, Джон, — шёпот прервался голосом священника, слушать который было необычно: он оказался хрипловатым и немного молодым. — Ты сумел принять это у себя, простить себя наконец! Но сможешь ли его?.. — конечно, Джон ожидал другого. Надеялся, ему уже пообещают Рай за такое самопожертвование. Опять он думал лишь о себе…
Джон задумался над вопросом: как так, простить его? За что прощать Криса? Где-то снаружи негромко щёлкнуло. Ему показалось, что святой отец оставил его наедине, как и в тот раз, а закончить исповедь, как надо, уже не стал.
— Но за что его прощать, святой отец? — Джон надеялся, что щелчок ему показался и священник ещё тут. Какой-то звук послышался позади, за решёткой; Константин успокоился и подумал над тем, как разбить молчание, такое неловкое. «И чего он молчит? Если в шоке, так ведь… он же знал раньше меня. Если подбирает цензурные слова, чтобы избавить меня от этого греха, то… пусть».
Комментарий к Глава 20. Финальная исповедь.
выкладываю сразу две главы, чтобы не мучились :3
(вторую выложу чуть попозже, а то вдруг вы спутаете главы?..)
========== Глава 21. Лос-Анджелес. ==========
Крепко привязываются тогда, когда привязываются с трудом.
Жорж Бюффон ©.
Дверь в исповедальню с грохотом открылась; от неожиданности показалось, что дрогнула не кабинка, а само мироздание. Впрочем…
— Иди к чертям, здесь проходит исповедь! — крикнул Джон, прикрывшись рукой от слишком яркого для него церковного освещения, хлынувшего сюда.
— Вот за что тебе предстоит прощать своего бывшего водителя.
Конец всему наступил не тогда, когда Джон наконец выплюнул из себя горькие слова; он наступил сейчас. А судьба решила поиздеваться: щелчок её корявыми пальцами, и время предательски замедлилось. Как в обработанном видео, как в супер-банальном фильме на важном моменте, Джон с трудом ощущал, что такое секунды, ведь они потеряли былую быстроту. Он повернул голову, осознавая, что, наверное, с каждым сантиметром пропихивает острый кол сожаления себе через горло ещё глубже. Немного, и он с радостью достигнет артерии. Но задумано было немного иначе…
Джон резко вскочил на ноги, пытаясь понять, не его ли это собственный глюк, состоящий из такого невозможного образа. Нет. В проёме двери, упираясь одной рукой об косяк, второй — кажется, не давая сердцу выскочить, стоял Кристиан, бледный, смотрящий дико, испуганно, со сбитым обрывистым дыханием, будто пробежал от самого своего дома досюда за десять минут. Джон очень надеялся, что он бежал и что его слова никак не связаны с собственным обрядом захоронения прошлого, такого идеального для жестокого мира Повелителя тьмы. Но один большой страх мутной зеленоватой тиной плескался в этих потерявших солнце глазах. Тогда мелкие холодные жилки стали стягивать сердце Джона в тугой плотный комок. Его душа была тогда одной вырытой и распаханной ямой, куда сейчас, к тому же, ещё и выливали дерьмо.
— Крис… что за?.. — его голос звучал тускло, даже пропито или как бывает после того, как смачно прорыдаешься.
— Джон, я… — Форстер опустил голову и, вздрогнув, со всей силы врезал кулаком по двери. «Лучше б мне по лицу», — подумал Константин. Потом, поморщившись от боли, Крис прижался к проёму, чтобы не упасть.
— Прости меня… это ужасно. Всё время… во все твои исповеди… это был я! — воскликнул парень, и губы его искривились в болезненной усмешке. — Я… — дыхание перехватило эмоциями, его воротило похуже Джона, — я понимаю, что сделал ошибку с самого начала, но… если бы не случайность, я бы не понял, что… я тоже люблю тебя! — хрупкая европейская душа не выдержала, и его грудь завибрировала от мелких рыданий. Все же помнят, что вырытую душу Джона залили дерьмом? Теперь оказалось, что дерьмо ещё и горит! Константин стоял в полнейшем смятении и не мог выдавить ни слова.