— Да! Как глупо… — Кристиана била сильная судорога, и он держался за дверь, как будто именно она отделяла его от лавы. — Тебе больно, я вижу, но мне отвратительно не меньше. Эти тяжёлые мысли, тяжёлые тайны… — он резко утёр ладонью щёку, — они словно консервируются в душе. И становится только хуже… мне невероятно плохо от осознания того, что я, во-первых, повязан с тобой крепкими путами, а во-вторых, что обманывал тебя на протяжении стольких исповедей… мне и правда жаль, Джон, — он осмелился сделать шаг, ещё не выпуская из рук спасительную деревяшку. Глаза эти смотрели угнетенно, убито, но они не врали. Конечно, Джона это убедить не смогло: к ужасной каше в голове добавилась ещё одна каша.
— Я не верю тебе… ты не мог быть… этим священником! — он говорил раздражённо, но всё ещё приглушённо. Форстер на секунду прикрыл глаза и, улыбнувшись мучительно, помотал головой.
— Это… невероятно, но… в первый день нашего знакомства здесь я после обсуждения дела сразу отправился за тобой. Просто хотел узнать, что за человек ты такой и обоснованно ли я тебя защищаю. Почти всегда так делаю. Конечно, глупо судить по одному лишь маршруту, но всё же… мне захотелось. Я удивился, когда увидел, что ты заходишь в церковь, — Крис натянуто усмехнулся. — Любопытство потянуло меня за тобой внутрь, хотя я отчаянно уговаривал себя этого не делать. Ты подошёл к главному алтарю… — он махнул налево. — Я тоже подошёл слишком близко. Потом ты прошёлся вдоль, и я только тогда понял, что оказался почти в засаде: я стоял между рядов скамеек, идти назад было долго, ты мог увидеть меня и заподозрить. Выбора не оставалось: я быстро юркнул в левую галерею, когда ты разворачивался. В галерее негде было спрятаться, кроме как в исповедальню. Мне ближе был вход, используемый для священников. Моё счастье, что там никого не было. Каково же было моё изумление, когда ты повернул за мной! — он сжал пальцами дерево до побеления костяшек. — Ты подходил, и мне становилось хуже. Наконец моя самая плохая догадка стала реальностью: дверь за тобой захлопнулась, и ты начал исповедаться. Можно было отсидеться, промолчать, а когда бы ты ушёл, выскользнуть. Но ты же знаешь, каков мой порок… любопытство. Я подумал, что смогу вжиться в роль. Пара секунд отделяла меня от главнейшей ошибки жизни. И я её совершил, ответив тебе, — Кристиан чувствовал, что дело будет провальным, и прошептал: — Прости, Джон…
А у Джона рушилось всё. Ещё минуту назад жизнь казалась не такой уж ущербной: ну, гомосексуалист, ну, потратил несколько лет жизни впустую, отодвигая дорогого человека. Всё же он не ученик средней школы, чтобы ещё только пробовать взрослую жизнь на вкус и страдать от того, что его вкусы различаются со стандартными. Конечно, теперь точка зрения немного поменялась. Конечно, то, что он говорил такую пламенную речь о парне, ещё напрягало его, но со временем перестало бы казаться невозможным. Однако лучше бы эти исповеди унёс вместе с собой священник. Унижение и даже некоторое оскорбление обуяли Джона: он ещё с трудом верил в то, что сказал Форстер, однако ощутил отвратительную горечь в своём сердце от осознания, каким жалким и слабым мог видеть его этот парнишка. Кто ему вообще разрешал? Раздражение подступило к горлу; вместе с ним и остатки разума.
— Это было не единожды?.. — сдержанный тон вопроса не смутил Криса. Он, устало вздохнув, сказал:
— Нет… Просто вспомни, что ты ходил на исповеди ровно после наших встреч. Я аккуратно следовал за тобой… меня вело разве что слабоумие, иначе я это объяснить не могу. Я понимал, насколько это рискованно, ведь ты в любой другой момент мог сходить на исповедь и встретиться с другим священником, настоящим. Но, кажется, всё проходило довольно гладко…
— И это ты так громко хлопал дверью каждый раз?
— Да… — парень хотел отпустить дверь, но пошатнулся и решил держаться за неё. — Я спешил. Прости… я просто не мог уже больше скрывать это. И то, что был бы не против быть с тобой рядом, выдерживать твои злые словечки, и то, что так жестоко обманул. — Он сделал ещё один шажок. — Джонни…
До Джона как будто бы только сейчас дошло всё в полной мере. Это было тихое, спокойное чувство, но ужасное по своей натуре; оно разъедало его, но бесшумно, однако до основания. Он надрывно вздохнул. Голова гнусаво заболела и перестала выдавать разумные идеи. Теперь его душа на 90% состояла из оскорбления, на 6 — из глухой боли и лишь на 4 — из желания забыть этот день и, обняв Криса, зажить с ним нормальной жизнью. Но ведь Джон и в обычные времена говорил не то, что думал… Аккуратно оттолкнув Форстера с прохода, он вышел из кабинки.
— Джон, постой! — холодная рука опустилась на его запястье, карие глаза, перестрадав, уже ничего не выражали. — Пожалуйста… не уходи… Я люблю тебя! Я… всё-таки не так далёк от тебя, оказывается…
— Чес был близок, но ты — далёк! — Джон чувствовал, как неподдельная злость закипала в его душе на Криса. Он знал, что рубил с горячей головы, но ощущал себя очень погано. Грубо вырвав руку, он тихо проговорил: — Больше видеть тебя не желаю… знал бы ты, хотя бы на минуту, в какое месиво превратил мою душу… — Джон смотрел в пол, в мраморный пол, потому что знал, что Крис едва успевает стирать слёзы со своего лица. — Ты был отвратительным священником, который заставил меня вынуть наружу всё ужасное, что приросло ко мне давным-давно. Да и как человек ты… — Константин сделал шаг назад; губы горели адским пламенем, словно не желали говорить такое. — Но запомни: всё, что ты слышал в моих исповедях обманом, к тебе никогда не относилось. Ты — не тот Чес. Ты другой. Я любил Чеса. Ты его не заменишь. Ради этого… я сюда и приехал… — Джон знал, что погорячился, сказав это, но тогда безумие взяло верх над ним. Конечно, он врал. Это шло вразрез с тем, что он говорил хотя бы пару минут назад. Однако Кристиан, как всегда, поверил в это и не смог шелохнуться с места, когда услыхал. Джон резко развернулся и просто пошёл быстрым шагом отсюда, от этой каменной громадины, где продал душу, кажется, дьяволу. Некоторое время он чувствовал, что Крис наблюдал за ним; он специально не стал смотреть на его лицо в последний момент, ведь понимал, что могли сделать с ним эти карие глаза… Он толкнул дубовые двери и выбежал на прохладный воздух. Здесь-то Форстер и перестал следовать за ним.
Чем дальше бежал Джон от своей последней исповеди, тем больше понимал, какую ошибку сделал. И он, и Форстер. Они оба отличились. Как жаль, что полное осознание этого дошло слишком поздно…
Но ведь как хотел — ушёл из Святого Бонавентуры другим человеком. И нельзя сказать, что лучше было: приезжать сюда или нет. Джон чувствовал себя… впрочем, никакое слово сюда не подходило точно, разве что убито и угнетенно. Душа его была разодрана и распродана по кусочками за бесценок. Поди найди! Джон плохо помнил, о чём думал тогда; вероятно, ни о чём. Он прислушивался к свисту в ушах и к бешеному, затруднённому сердцебиению. Весь мир для него ушёл в небытие. Остался он и большая проплешина на сердце. Он и теперь точно умерший Лион. Небо зажглось фиолетовым мглистым светом, смрадная темнота пробралась на средневековые, давно уж погибшие улочки. Пепельные силуэты домов, деревьев, ржавые ветки с листьями, люди-капюшоны, влажный плотный воздух, искристый мокрый асфальт, уходящая в бездну жизнь — Джон пробегал это, и уже всё казалось надоевшим. Все эти чудесные готические сооружения теперь только раздражали своей громоздкостью и стариной, ведь их хозяева уже давно умерли, а они сами почему-то всё ещё стояли. Но Джон понимал, почему раздражился: где-то здесь они гуляли с Кристианом, где-то здесь… да везде! Воспоминание больно клубилось внутри него ядовитым дымом. Любое касание к прошлому было равносильно касанию к раскалённому железу. Кристиан… Имя уже было позорно высечено в его каменном сердце. Джон до сих пор не мог прийти в себя от того, какое чувство вылетело из его уст, перед этим крепко сжимаясь и прячась, словно бабочка, вылетевшая из кокона, однако до того нельзя было сказать, что выйдет из него. Оно было красиво, но опасно, это чувство… Константин с ужасом принял его у себя, однако уже не смог вынести второго удара в лице Кристиана-священника. Это и вскружило ему голову настолько, что он уж и не решился подумать, что похожее на его чувство жгло душу парнишки ещё хуже.