Джон добрался до отеля и просто упал на кровать. Лишь морально он был измотан, но как удивительно моральные силы подтачивали физические. Несмотря на то, что ещё не было восьми, он ощущал, что глаза постепенно закрываются, а сон, ждавший его под кроватью, медленно пробирается к нему. Не раздевшись, только расстегнув пальто, Джон, за один вечер разочаровавшийся в искусстве, архитектуре и в осеннем Лионе, заснул крепким, но не успокаивающим сном — сном несчастного.
Константин надеялся, что утро волшебным образом прояснит ему всё: и его ошибки, и адвоката, и втолкнёт в его опустевший после ночи разум глубокое и светлое прощение. Но глупо было в его возрасте сваливать всю ответственность на время суток и свято верить в чудесное исцеление. Утром он не ощутил ничего, словно бы умер на самом деле пару десятков лет назад, а сейчас очнулся плотным серым призраком. Но, конечно, лучше бы так и было… В голове с посвистыванием задувал французский переменчивый ветер, стало быть, ни одной мысли там обнаружить нельзя было. Джон действовал бездумно, по инерции, по некоему закону, что был прописан ещё, казалось, задолго даже до его рождения. И первый результат: через полтора часа на его руках был обратный билет до дома. Лион — Лос-Анджелес. Пустые чёрные слова. Больше они значили, когда города стояли в обратном порядке. Они уже пахли реками Соной и Роном, ладаном тысячей церквей, зёрнами кофе из каменных тёплых кафе и шерстью фиолетового шарфа адвоката. Сейчас билет ничем не пах, разве что бесконечным табаком и продирающим нос виски. Это, вкратце, обрисовка его будущего.
Под синими закорючками авиакомпании виднелась дата вылета. Удивительно, что сегодняшняя? Нет. Просто свезло. Хоть в чём-то. Так бывает, когда, окунувшись с головой в грязевую выбоину несчастий крупных, вдруг видишь на дне осколок золота. Приятно, конечно, но это никак не поможет выбраться из ямы: тут бы крепкую верёвку и толстую палку. А дают — золото!..
Кажется, кто-то отказался лететь. Между прочим, довольно верное решение. Не надо лететь к этим серым высоким сооружениям и мягкому вдали, но такому убийственному вблизи свету. Здесь и правда хорошо, в Лионе этом, если здесь тебе не эвтанизировали тут душу. Ещё чуть ниже даты вылета: время. 19:00. Чудесное время. Как раз можно поужинать, а потом заснуть. Время как будто остановиться: может показаться, что в полёте он потеряет всего лишь три часа — вот что делает разница в часовых поясах. И вот уже ближе к вечеру, часов в десять-одиннадцать, с первым пробуждением после долгой спячки самолёт будет аккуратно садиться на посадочную полосу, а город — принимать нерадивых туристов из Лиона. Довольно чётко. Отлаженная схема.
Что делать до вечера? Всё, чтобы только ни одна мысль не смогла пробраться к нему. Перво-наперво Джон спустился на ресепшн и сказал, что готов освободить номер. По правилам, уйти он должен до полудня. Поэтому он тут же принялся собирать немногочисленные вещи в чемодан. К полдвенадцатому был готов и решил освободить пораньше. Уже стоя в дверях, обвёл взглядом комнату: якобы проверить, не забыл ли чего, а на самом деле, просто вспомнить, как входил сюда почти счастливый, как вваливался сюда в стельку пьяный, как втаскивал сюда не отошедшего от изгнания демона Криса… Тут остановился, словно сделал неловкое движение, и боль кольнула его. Судорога дёрнула его единожды, и Джон выронил чемодан. Полухрип забурлил где-то в горле. Ни черта не помнят эти панельные стены! Ни черта не сохранятся эти воспоминания! Быстро схватив сумку, Джон быстро вышел оттуда, бледный, а глаза что-то неумолимо кололо. Яростно хлопнул дверью, долго путался с ключом. Чуть не бросил его здесь и не убежал. Но вместо этого по-приличному закрыл и отдал теперь пустую, ничего не значащую железяку сонной ненакрашенной брюнетке.
Ощущал он себя что-то около после похмелья, только похмелья душевного. Лучше к нему не приставать, и тогда он сам будет тихим и спокойным. Всё ещё болела голова, а Лион уходил на задний план в каком-то тумане, когда он ехал на автобусе до аэропорта. Может, и правда был туман? И кстати, какая погода нынче в Лионе? Джон даже не обратил внимания. Сегодня для него не было ничего, кроме его самого и большой выдолбанной дыры в его душе. Он просто не хотел думать о вчерашнем, не хотел вспоминать, иначе глаза начинала щипать горечь. Ему хотелось одного: сесть в самолёт и скорее взлететь. Так бы было безболезненнее. Хотя он сам понимал, что вчерашняя импульсивность резко стала сегодняшней; может, и не стоило покупать билет так скоро?..
Джон отмахивался ото всех «может». Уж таким он был человеком: если настаивал на своём, пусть и неверном со всех сторон, то делал это до конца. И никакая сила не могла повергнуть его упрямство; по крайней мере, сегодня. К тому же, сегодня он ведь призрак. Ну, что взять с призраков? Ходят себе тысячами по городам, как-то существуют и остаются только пылью, которую вдыхают другие люди; никому они не нужны и, пожалуй, сами довольны этим.
Джон был рад остаться им на всю оставшуюся жизнь: призраки ничего не чувствовали, у них будто и не было прошлого. То, что и требовалось ему. Именно этой серой субстанцией Джон упал в каком-то кафе аэропорта на стул и просидел там до трёх, выпивая что-то и закусывая чем-то. В три часа перешёл в другое место, там отсидел, как в тюрьме, два часа. А потом уж и долгожданная регистрация на рейс.
Перед ожиданием вылета Джон, запустив руку в рюкзак, на секунду вернулся из призрачной страны: с утра, без разбора сваливая всё, он и не заметил, что положил в рюкзак картины. Пальцы ощутили тёплый холст и шёлковые ленты. Целых две. Как будто булыжником ударили Джона в грудную клетку — так резко перехватило дыхание. В тот момент ему показалось, что всё ведь просто, что вот картины, а где-то в тридцати километрах — Чес, Крис, его Крис. Сидит и опухает под гнётом лионской хандры. И вот после этого то унижение и угнетение, что он якобы испытал, исповедуясь, показались ничтожными попытками слабого ребёнка привлечь к себе внимание. Мгновение, и это всё стало ничтожеством в сравнении с тем, что мог испытывать адвокат. Но реальность грубо сбила это мгновение, позвав Джона на борт лайнера. Но оживление, вызванное картинами, было не затушить.
Когда самолёт разгонялся по взлётной полосе, Константин ощутил, что что-то такое же разгоняется внутри него. Огромное и блестящее. Щелчок, и ему вдруг захотелось позвонить парнишке. Прийти к нему и признаться, какой он сам идиот и мразь. Обнять его и пообещать больше не выделываться. Забыть про ошибку бывшего водителя, которая, впрочем-то, сделала их миры чуточку лучше, на самом-то деле. Просто никто не хотел признавать. Джон понимал, что осталось бы, если б он не признался: постоянная боязнь доверия и тупая грубость, отстранение друг друга на далёкое расстояние и выдалбливание в сердцах друг у друга каких-то страшных символов. В этот момент Джон не был призраком. Он вспомнил, с какой нежностью вчера Крис сказал: «Джонни», сказал, что любит его, как отчаянно блестели его глаза, слёзы на его глазах, как он чувствовал себя наверняка полнейшей мразью и едва не упал в обморок от переизбытка. А Джон послал эту сияющую чистую душу к чертям, где её с удовольствием измазали в грязи. Отвернулся от самого ангела, что продал цветущий благоухающий Рай, где ему самое место после всех мучений, ради столь гниющего, болезненного чувства к какому-то мизантропу.
Самолёт резко взмыл в воздух. Джон сидел, нервно кусал губы и щипал себя за щёку и не давал себе закричать в голос. Призрачная болезнь отпустила его слишком поздно. Поздно… слово пострашнее «вечности» и «пустоты». И так говорят: не возвращайтесь к прошлому, там нет ничего хорошего, только ваши демоны спят. А это слово не только возвращало туда, но и заставляло углубляться в него, в то невесомое время, которое сейчас само было призраком. Константин утёр горячую каплю с лица — никогда потом не хотел признавать, что это была слеза. От беспомощности. От такого жалкого состояния, во сто крат хуже вчерашнего будто бы унижения. Он проклинал себя за равнодушие — сегодня, за порывистость — вчера.