***
Ну, естественно, Джон не сумел заснуть. К четырём был готов уже идти и дозваниваться до Кристиана. Голова шумела, ни одна таблетка не помогла, из еды он съел только сэндвич, вынесенный им из самолёта, ведь дома стоял совершенно пустой холодильник. Всю ночь Константин нервно ходил по комнатам, холодным и безжизненным — иногда видно, что хозяин своё жилище не любит — и пытался прогнать сон кофе: воды и коричневого порошка у него было в достатке. Из грязной прикроватной тумбы нашёл помятую пачку сигарет… Наплевал на Рай, закурил. Наплевал вообще на всё. Ну, кроме, кроме… кроме известно кого. С первым вдохом поморщился, кашлянул, глаза заволокло слезами; потом ничего, вспомнил. Вспомнил, как дымил с двенадцати не переставая и со вкусом. Вспомнил, как горечь от утраты лёгких резко затмевало все остальные проблемы. И на остаток это действительно помогло.
Но всё же несколько раз он со злости, внезапно накатывавшей, видимо, от нервов, бросал какие-то тяжёлые предметы, что попадались под руку, в стены, в потолок, в пол. Врубил музыку на полную, чтобы не слушать свои мысли, однако не сразу сообразил, что день сейчас вообще-то в Лионе, а не здесь. Пару раз приходили соседи, жаловались; Джону таки пришлось всё выключить и кидать в стены что-нибудь менее весомое. Но в какой-то момент даже стало радостно: его дом превратился в проходной двор, раз в час к нему кто-нибудь да наведывался. Хоть призраки боли немного выветрились.
Время от четырёх до пяти прошло быстро благодаря сигаретам, коих уже не оставалось, и кофе — теперь уже оправданно употребляемому. Очередной стук в дверь вызвал мазохистскую радость, но ещё немного — удивление, ведь в последние полтора часа Джон не помнил, чтобы шумел слишком сильно. Однако мог и правда не помнить. Конечно, ему бы прекратить эти издевательства над соседями и над своим и так искалеченным образом в их глазах: они уж сегодня точно решили, что он повёрнутый, а ему всё-таки ещё жить с ними. Но если бы это волновало Джона Константина, он уже окончательно перестал бы быть собой.
Он резко распахнул дверь и даже приготовил безумную улыбочку и несколько едких словечек, однако от улыбки осталось нервическое подёргивание губ, а от слов — какая-то приглушённая гласная буква. От души — съёжившийся неверящий комочек, а от Джона — просто ничего.
— Честно говоря, я сомневался, что найду тебя здесь.
Не было сил смотреть на эту слабую безнадёжную улыбку, покрасневшие серые глаза и побледневшие щёки. Пальто висело на руке, но фиолетовый шарф по-прежнему горел своим ярким пламенем. Всё тело дрожало; от этого звонко вибрировала ручка чемодана. Джон смотрел и плохо понимал: его Господь так наказывал или жалел?
— Надеюсь, ты сюда приехал не из-за меня? — Бинго, Джон, это, конечно, то самое, что стоило сказать человеку, ради которого ты разбил вдребезги себя! Но ему самому стало отвратительно от мысли, что Кристиан Форстер, этот измученный парнишка на пороге его запылённого жилья и его запылённой жизни, сейчас ответит «Нет, из-за тебя».
— Пусть глупая случайность для тебя, но для меня это был знак: нашей конторе в Лос-Анджелесе перестало хватать адвокатов. Так как у нас в Лионе довольно много англоговорящих, а желания ехать на другой континент ни у кого не было, я оказался единственным претендентом. Как глупо и банально. У провидения, которое ведёт нас, совсем нет фантазии… — голос звучал тихо, простуженно, хрипло. Крис едва держался на ногах, а Джон совсем забыл, что пора бы разъяснить последние два дня. Они смотрели друг на друга убитыми, измождёнными взглядами и глухо просили «Давай не будем больше мучиться! Даже жизнь, обычно скупая на все счастливые случайности, вновь нам дала такую, чтобы мы исправились».
Они молчали долго, невозможно долго. Джон выпал из реальности, а его заправленный лишь кофеином, горечью и куревом мозг давно перестал здраво работать. У Криса, судя по всему, слова застряли в горле за обидой, которая всё же была первее.
Наконец Константин едва сдержал то ли смех, то ли всхлип, и прошёл мимо Форстера по маленькому коридору. Дальше крыльцо. Не дойдя до него, Джон со всей силой врезал по стене, и пепельная краска с хрустом осыпалась. Давно здесь не ремонтировали. Пальцы засаднило, но этого будто и хотелось. Потом он без сил присел на ступеньку, уперевшись головой в железные перила, и прикрыл лицо ладонью:
— Что же мы наделали? — Сзади послышались вращения колёс от чемодана — Крис зачем-то попёр его за собой, но бросил около двери и присел рядом с левой стороны. Джон впервые не ощутил его физически, но ощутил как-то по-другому. Будто наконец к сердцу с выбоиной приставили недостающий кусок.
Крыльцо выходило на двухполюсную дорогу; никто ещё не ездил в такую рань, просыпались в то время только самые несчастные.
— Ты же понимаешь, что тогда я погорячился? — Погибать, так полностью! Джон повернул голову к парню: тот поднял взгляд на него и, проглотив мешок слёз, который пробирался к нему, нервно пожал плечами.
— Ты говорил довольно серьёзно… и… — шептал, сжав кулаки, едва ворочая дрожащими бескровными губами, — и я совсем обезумел тогда. Мне показалось, что вся моя жизнь не только не к месту, но и ничтожна вообще. Но, Джон… — он, видимо, взяв себя в руки, серьёзно, но печально посмотрел на него, словно для себя уже понял, что всё бесполезно. — Знаешь что? Может, я и сделал ошибку, но я ни разу не соврал тебе тогда… Я правда, слушая все эти исповеди о тебе, о том, кем я был и, возможно, никогда не стану, смог увидеть нечто более глубокое в тебе, чем ты думаешь. За все эти дни я увидел, как мне комфортно с тобой, а тебе — со мной. Я хотел только помочь тебе, ведь, на самом деле, признайся, ни один священник не заставил бы тебя говорить такое. Тебя скорее бы отводили от этой мысли. Может, и не любовь, Джон, это… — он улыбнулся чуть светлее и на секунду прикрыл глаза, — но мне хочется остаться с тобой, с тобой любым. Твои недостатки я послушно растворяю в себе, когда они направлены в мою сторону, ты делаешь тоже с моими… Просто признай, что так оно и есть. И, пусть я, по твоим словам, никогда тем Чесом не стану, мне очень хотелось попробовать быть им… — губы его дрогнули, и улыбка стала жалкой. — Я ещё лелею надежду, что не всё, сказанное тобой после моего разоблачения, является правдой… — прозвучало сдавленно, а потом Форстер таки не выдержал и утёр рукавом лицо; были слышны в его следующих слова редкие, но от того слишком страшные слёзы.
— Иначе ведь всё это… вся эта моя жизнь в принципе не имеет никакого смысла, если я умер только два месяца назад… Я долго мучился кошмарами, когда узнал… немного тяжело это, Джон, когда понимаешь, что всё, что ты помнил, фальшивка. И было в мире что-то другое, до чего ты никогда не доберёшься в своей памяти… — он больше не открывал лицо из-под ладоней. Джон с трудом оценивал масштаб катастрофы: кажется, он смог погасить солнце. Он осторожно взял немного сопротивляющуюся руку Криса и положил к себе на колено, коснувшись до влажной от слёз ладони. Сам парень отвернулся налево и поспешно утирал лицо. Он ещё сильно дрожал. Слов нужных на ум не пришло, но Джон решил: пусть за него говорит покоцанное сердце. Ему, конечно, виднее.
— Знаешь… я думаю, мы сделаны из какого-то такого материала, что просто обязаны мучить тех, кто нам близок. Не знаю… всё как-то после того, как я убежал, пошло по наклонной, разве что с билетом повезло. То чувство, наверное, поймёшь, когда поначалу ничего не нужно и ты словно безвольная субстанция слоняешься туда-сюда, а потом как шибанёт — и всё встаёт на места. Только поздно. Я осознал буквально всё, когда самолёт взлетал… — Кристиан, вероятно, поняв, что дело не гиблое, заинтересованно повернулся к нему, ещё утирая влагу, чтобы как-то скрыть слабость. «Ничего, можешь показать. Ты не выглядишь жалко. Я выглядел перед тобой во время исповедей жалко». Надо было это сказать, но Джон лишь попытался улыбнуться.