— Когда самолёт взлетал… — повторил Кристиан, а у самого наивно поднялись брови, губы искривила нервная, но добрая усмешка — это выражение лица называлось смех сквозь слёзы. — Не шутишь?
— Нет, — Джон со всей серьёзностью понимал, что любое его слово теперь ещё некоторое время будет казаться Форстеру саркастической шуткой. Ну, сам создал это, сам и уничтожай.
— Я… — Константин задумался и, хмыкнув, продолжил, — я вот только сейчас, когда ты сказал, понял одну вещь: тебе в несколько раз хуже, чем мне. Из-за того, что ты узнал эту тайну про ангелов и так далее… и про себя в том числе. Знаешь, мы почти в одинаковом положении: один унизился перед другим, хотя и не желал бы всем сердцем, второй впитывал множественные обиды и молчал. И оба были неравнодушны друг к другу. Мне очень сложно такое принять, но я переступил через себя, осознал то, что показал тебе свою слабость, свою отвратительную сторону. Не знаю, по-моему, это называется… той банальной любовью.
Кристиан слегка придвинулся к нему и даже мелко, но уже более счастливо улыбнулся. Улыбкой, как тряпкой, увы, нельзя было смахнуть глубокой депрессии, груз вины, бессонную ночь, часы болезненного самокопания. Но они, конечно, очень хотели попытаться сделать это. И осторожно, пробуя новую в каком-то смысле жизнь на вкус, подбирались друг к другу.
— И, знаешь, пускай сегодня Джон Константин, злобный экзорцист, подохнет в мучениях! — сам Джон звонко, но отчаянно рассмеялся. — Я был абсолютно далёк от истины там, в соборе. Ты прекрасен, как человек. Во много раз лучше меня. Сказать какую-то приятную, откровенную мелочь тебе ничего не стоит, а я готов разыграть целую трагедию ради этого. Ты смел, хотя твоя смелость иногда бывает и твоим пороком. Я… чёрт, не выходит… — слово заскрипело песком на зубах, но, поморщившись, осознав в очередной раз, кому говорит это и что сладкое самоубийство лучше сделать сейчас, договорил: — А я слаб и труслив. И судьба хорошенько отыгрывается на этом. Из тебя не только человек хороший, но и… священник.
Ради заискрившейся улыбки и зажигающихся тёплым счастьем глаз Джон был готов убивать себя ещё и ещё.
— Правда, — он и сам решил улыбнуться, не так бодро, но поддержать нужно было. — Очень толковый священник. Ты бы мог им стать. Как и художником. Ты талантлив во всём, что ли.
Кристиан видимо засмущался, сделал вид, что убирал волосы с лица, но, конечно, суть движения была в том, чтобы убрать другое с лица. Его тело мелко и часто задрожало, словно он смеялся или плакал. Это был некий микс и того, и другого. Их пальцы сцепились ещё сильнее, до побеления костяшек, как будто в любой момент могла разверзнуться бездна и один из них мог упасть, а второй должен был его поймать. Правда, бездна разверзнулась, но иная.
— И ангелом я был хорошим, да? — глядя на него насмешливо и печально, несерьёзно спросил Форстер.
— Да, вероятно. Ты оказался во много раз мудрее меня. И вернулся снова в этот аллегорический Ад, чтобы только остаться со мной. Ты всё же знал, что я пойду за тобой, не признавая того, что давно мне на тебя не плевать… — По крыше над ними мягко застучали капли. Никто дождя не обещал, но он неожиданно нагрянул. Но невозможно всё-таки хотелось, чтобы он пришёл; появлялась глупая надежда: может, это те лионские облака всё же долетели до Америки? В каком-то смысле этот дождь — Крис.
— Там, в Лионе… знаешь, я буду скучать. Там совсем всё погибло. Наверное, связано с твоим отъездом. Но я всё равно буду скучать. Решение о моём переезде на другое место было таким спонтанным… что, в некотором смысле, наши удачи в этом похожи. Мне быстро отыскали чартерный рейс, который жутко опоздал, оплатили его, выделили денег на гостиницу. Чудесно, как в сказке! А я чувствовал себя, как в чьём-то кошмаре… — он говорил быстро, словно пытался заполнить какой-то провал болтовнёй, а не мог. Это были не те слова. Он остановился. Потом сам же и усмехнулся над собой.
— Не о том говорю, да? — Джон краем глаза наблюдал за ним, рассматривая при этом асфальт. — Я… ты и сам видишь, что не будет никогда такого чуда — всё же, не в Раю и не в той пресловутой сказке живём — я никогда не вспомню своей прошлой жизни. Я не особенный и не могу идти против устоев мироздания. Ну… тебе-то это ближе. Поэтому… я бы очень хотел узнать, кем я был, но в деталях. Я бы хотел заново пережить свою прошлую жизнь. Чтобы лучше узнать твоё место в ней и моё место — в твоей жизни. Пусть я и не тот Чес, но…
— Тот, — перебил его Джон и пристально глянул на него. — Совершенно тот. Я соврал. У меня нет права говорить о вас, как о двух разных людях. Ты тот… с кем я, по крайней мере, снова готов остаться, готов выкорчёвывать из себя горделивость, готов терпеть невзгоды и кому готов всегда отдавать то, что смогу. Да плевать, как там это называется: любовь, привязанность, дружба. У нас будет что-то своё. Банальное, конечно, зато собственно придуманное. — Это оказалось слишком просто. Даже никуда не кольнуло, и чёрная совесть не заорала благим матом. Константин ещё раз сказал, что любит его, но завуалированно. Пусть так. Форстер смотрел на него восхищённо, нежно; чёрт знает что ведь сделаешь ради такого взгляда! Парнишке оказалось нетрудно разглядеть за этими словами истинные. Они одновременно горько усмехнулись; Джон не знал, о чём думал тогда Крис, но лично ему на ум пришло «Даже внутренняя рациональность заглохла и перестала кричать о том, кого я полюбил. Стало быть, всё налаживается».
Джон осторожно прижал Криса к себе за плечи одной рукой; парнишка податливо опустил голову на его плечо и ещё от чего-то дрожал. Может, это осознание такой ужасной любви приживалось к его телу, а может, просто от дождя свежо стало. Не так ведь важно. Джон знал Чеса и его решительность: он примет этот яд, пусть после и будет корёжить от боли. Джон давно принял и отстрадал своё; видимо, в данный момент этот яд аккуратно и окончательно проглотил парнишка. «Будет чуть-чуть больно, ты потерпи».
Они ещё долго сидели на крыльце вдвоём, прижавшись, привыкая к американскому дождю — грубому, резкому, так сильно отличающемуся от французского. Форстер перестал дрожать; Джон слушал гул капель, свой спокойный ритм сердца, редкие глубокие вздохи адвоката. Осторожно впитывая тепло Криса, он с трудом понимал, что было б, если бы он отказался от поездки в Лион. Отказался от исповеди и многих других вещей. Ведь в шестой капелле он нашёл и потерял себя одновременно; ощутил, что всё кончено, хотя всё только начиналось; наконец, похоронил свою гордыню на месте, где был захоронен Чес, и воскресил последнего. Кажется, стоит прийти сейчас на кладбище, как там не будет даже могилы.
Капелла № 6… как много странных и необычных вещей она дала. И Джон теперь с уверенностью знал одно: никакая история не забудется, даже их собственная, Лионская. Глупым людям совсем не за чем знать их историю, но, главное, Лион благосклонно запомнит их слова, движения, прикосновения, их разгорающееся чувство и разгорающуюся трагедию. Но город мудро знал: не бывает спокойного счастья без трагедии, особенно в их случае. И вытерпел все их ошибки.
Однако теперь, преподав им урок, невероятно полезный, но болезненный, город двух сливающихся речек и вечной осени отпускал их совершать другие истории, теперь незапятнанные печалью, но сохранившие от Лионской солнце, кофе, запах листьев, зорко наблюдающих за современным миром каменных гигантов старых веков. Хоть какие истории: Лос-Анджелесскую, Нью-Йоркскую, Барселонскую, Принстонскую, Мадридскую, Парижскую, Римскую или Лондонскую! А с Кристианом, знал Джон, это, конечно, произойдёт точно.
26 августа 2016 г.