— С радостью, дядя Отар! Пожалуйста…
— Вот и спасибо. Хорошая палка!
Он примерился к ней, попробовал опереться, но трость сразу же утонула в рыхлой, недавно перекопанной земле, и старик оступился.
Девушки озорно улыбнулись.
— Но, но! — добродушно погрозил им Отар Ираклиевич. — Земля виновата, не палка. Палка хорошая. Тебя выходила… Этим мне и дорога… На мой стариковский век хватит. И о тебе напоминать будет…
— Ходите на здоровье, Отар Ираклиевич. — Наташу тронули слова старика. — И спасибо, что приняли с такими добрыми мыслями…
Девушки ушли, а старик Бокерия, задумавшись, еще долго стоял на плантации. Жизнь волновала и радовала его. Много нового, отрадного, приносила ему эта жизнь. Она пробуждала в нем гордость и силу. Только вот война… Кому она была нужна? Кто из нас хотел ее?
32
Вечером, накануне отъезда Наташи, в доме Бокерия собрались колхозники. Был накрыт стол. Когда гости выпили за счастливый путь и за дальнейшие успехи Наташи, желая ей счастья и удач, она встала, чуть сконфуженная всеобщим вниманием, окинула гостей теплым взглядом и начала прощальный тост.
— Я никогда не забуду вас, дорогой Отар Ираклиевич, как не забуду всей вашей милой семьи, — с искренним волнением говорила она. — Завтра мы расстанемся… Я сохраню в своем сердце наилучшие воспоминания о Тамаре и Кето, о всех соседях, о школьниках и маленьком Петре!.. Ксении Афанасьевне мне хочется сказать особо. Моя мать осталась в немецкой оккупации, почти два года я ничего не знаю о ней… Я не хочу закрывать глаза на самое страшное… Может быть, я давно потеряла ее… Не знаю… Но здесь, вдали от родной деревни, я встретила человека, который отнесся ко мне с материнской заботой и лаской. И мне хочется сказать вам, дорогая Ксения Афанасьевна, громко, чтобы слышали все: спасибо тебе, дорогая мама!.. Я с гордостью называю вас этим именем — вы достойны его! Дай вам бог, как говорят, здоровья, счастья и радости!
Наташа выпила вино, хотела сесть, но, заметив, что Ксения Афанасьевна вытирает платочком глаза, подошла к ней, крепко обняла и прижалась губами к ее седым волосам.
В эту ночь Ксения Афанасьевна легла спать перед рассветом. Она готовила посылочку для Шакро, стряпала Наташе на дорогу, тихо роняя никем не считанные материнские слезы.
В девять часов утра колхозная машина, нагруженная ящиками с лимонами и ранними овощами для фронта, ждала Быстрову.
Кето и Тамара решили проводить подругу до Батуми. Отар Ираклиевич, не выпуская из рук палки, молча прохаживался по комнате. За несколько минут до отъезда старик подозвал Наташу, отвел в дальний угол и, поглаживая ее по волосам заскорузлой рукой, заговорил:
— Ты хороший человек, Нато… Мне приятно, что погостила у нас. Так и передай Шакро… Спасибо ему от меня скажи. Он поступил правильно. Я, как отец, доволен им. А ты будь счастлива!
Отар Ираклиевич трижды поцеловал Наташу. Петре стоял неподалеку, тихонько плакал и, стыдясь своих слез, смотрел в окно.
Наташа расцеловалась с Ксенией Афанасьевной и вышла во двор. На дороге, около машины, собрались школьники. Пионервожатая вручила Наташе фанерный ящик.
«Командиру гвардии капитана Нато Быстровой от октябрят и пионеров г. Реви» — было написано чернильным карандашом на верхней стороне посылки.
Наташа поблагодарила ребят, долго прощалась с ними, и наконец грузовик, попыхивая синим дымком, скрылся за поворотом.
— Начинается новый этап моей жизни! Понятно вам это, девушки? — щуря глаза, весело сказала Наташа, когда машина выехала на гудронированное шоссе и устремилась в сторону Батуми.
Тамара и Кето ответили что-то односложное. Встречный ветер унес их слова, да и говорить никому из подруг не хотелось: приближалась минута расставания.
Придерживая берет, Наташа глядела по сторонам, словно не могла налюбоваться природой. Шофер «жал» вовсю. Дорога проходила в непосредственной близости от моря, и летчица, увидев дельфинов, затормошила подруг. Они долго следили за играющими животными. Дельфины поминутно выскакивали из воды и, вздохнув, стремительно исчезали в пучине. Потом опять показывалась острая, приплюснутая морда, затем она клонилась вниз, и обнажалась выгнутая колесом жирная спина с клином плавника, похожего на черный парус. Дельфиньи морды, спины и плавники поблескивали над водой, как лакированные.
Морской простор и горные склоны были щедро залиты солнцем. Волны лениво накатывались на прибрежную гальку.
Город встретил девушек приветливо и показался им таким же радушным и красивым, каким он всегда бывал для приезжих. Когда-то беспечный и веселый, с тысячами курортников и туристов, прибывающих сюда со всех концов Советского Союза, Батуми сейчас выглядел иначе — на светлый облик его легла суровость военного времени. Казалось, он нахмурился под палящим дыханием войны, прошумевшей на Черном море и на подступах к Кавказу…