Офицер растопырил перед носом старосты пальцы и, повернув ладонь к небу, хищно сжал руку в кулак, показывая, как будут раздавлены Дядя, партизаны и вся «неблагополучная округа».
Почесав нерешительно за ухом, староста заискивающе спросил:
— Идти домой? Разрешите?..
— Иди, завтра даешь список подозрительных крашдан. Их послайт лагерь. Там капут!
— Кому же у нас на селе подозрительным быть? И так все давно общипано… Одни бабы и ребята… Воюет, на нашу голову Дядя… Грех один… Мое вам почтенье, ваше превосходительство!
Поклонившись офицеру, Козьма Потапович набожно перекрестился на убитых солдат и медленно пошел прочь, на ходу подтягивая сползающие штаны.
Подойдя к своему дому, он остановился перед крыльцом, постоял в раздумье и грузно сел на ступеньки.
Долго сидел он наедине со своими думами. Слишком тяжелой и опасной была его жизнь. Большое напряжение духовных сил подтачивало здоровье. Каждый новый день висел над головой новым кошмаром, от которого, казалось, не было возможности пробудиться.
А дни тянулись без конца и края.
Встревоженная неожиданным вызовом старосты в комендатуру, Наташа не могла уснуть. Лежа с открытыми глазами, она ждала его возвращения.
Наконец лязгнула щеколда. Козьма Потапович вошел в избу и, остановившись около стола, оперся на него обеими сжатыми в кулаки руками. Голова его бессильно опустилась на грудь.
Наташа не шевелилась и ничего не спрашивала.
Старик, заметив, что она не спит, заговорил первым:
— Шута ломать доводится на старости лет! И за что наказание такое?
Прикрутив фитиль, он потушил лампу и прошелся по избе.
В окно сочились голубые отблески рассвета. В избе стало прохладней, звонче проскрипели половицы.
Наташа поднялась и, озабоченно разглядывая старосту, потянула за рукав:
— Присядьте…
Они сели на лавке рядом, плечом к плечу.
— Что случилось, Козьма Потапович? — Наташа вспоминала слова Васи о том, что Козьма Потапович «отколол какой-то номер».
— Двух солдат вчера вечером в расход пустили. Из наружного патруля.
Наташа сбоку внимательно посмотрела на старика. Глаза старосты уже не казались ей такими неприятными, как вначале. Из-под густых нависших бровей они смотрели грустно, устало и безразлично. Его рука тяжело и безвольно лежала на столе, собранная в несжатый кулак. На ней резко обозначились узлы кровеносных сосудов.
Тихо положив на его руку свою, Наташа спросила:
— Кто же их? Дядя?
— Нет…
— Значит, вы?
— С чего это ты взяла?
— Кажется мне так…
— От тебя, пожалуй, скрывать нет смысла. Моя работа, — сказал Козьма Потапович. Он по-отцовски обнял Наташу за плечо: — Моя дочь тебе одногодка. Только далеко ей до тебя. Ишь какая ты самостоятельная. Подумать только — военная летчица! Сбили, так ты теперь к партизанам метишь…
— Скажите, Вася передаст Дяде обо мне? Можно надеяться?
— Передаст! Он же ихний разведчик. Не думай, он только по годам зелен. Вы, молодые, похлеще нас…
Старик посмотрел в окно и заговорил снова:
— Скажу тебе на всякий случай кое-что…
— Слушаю.
— И затем скажу, чтобы ты доподлинно знала, какой я староста. Будь в курсе… Мало ли что, когда наши придут. Может, и тебе придется подтвердить…
— Пожалуйста, Козьма Потапович.
— Дело было так: как-то раз под вечер, месяцев семь назад, только зима установилась, залучил меня к себе Дядя и говорит таким голосом, что и возразить не посмеешь: «Если мы Власова (он до меня старостой был) в расход пустим, немцы, надо полагать, тебя назначат. Фигура ты для них подходящая. Да и нам ты пригодишься. Будешь продовольствием помогать, а то зима, следов не скроешь. Трудно нам и голодно. Мох жрем. Председателей наших колхозных, кто не эвакуировался, и партийцев, из тех, что остались, немцы почти всех уничтожили, надо тебе поработать. Будешь нас в курсе насчет немцев держать. Сколько войск, когда и куда прибыли, когда тронулись… Понял?» «Понял», — отвечаю. «По рукам?» — «По рукам!» — «Побожись». — «А я в бога-то не того. Не очень…» — «Тогда присягни!»
Достал он из бумажника орден Ленина — с партбилетом вложен был — и подает мне. «Держи и повторяй за мной», — говорит. «Вот, — отвечаю, — вместо повтора!»
Поцеловал я орден и билет и слово крепкое дал.
«Ладно, — сказал Дядя. — Теперь держись, а то к богу на перекладных, хотя ты и не веришь в него». «Ты, — говорю, — не запугивай, нехорошо. Я по совести буду, не за страх…»
Через месяц Власов пулю партизанскую съел, а меня, гляжу, и впрямь старостой назначают. А до того в город вызывали, через переводчика говорили. Начальник спрашивает: «Ты единоличником был?» «Был! Из кулаков я», — мажу ему. «Против коммунистов идешь?»- «Иду, как не идти!» — «Ну, зер гут! Теперь нашу власть устанавливать будешь. Тебе как раз по душе. И от нас хорошо будет. Учтем твои заслуги…» — «С особым стараньем, ваша милость!»