– Я надеюсь, что я застану ее, пока…
Дуан не осознал, в какое мгновение пальцы до боли впились в спинку кровати, – но они впились так, что затрещали ногти. Кеварро вздрогнул, наверняка заметив обнажившиеся в напряженном оскале зубы. Быстро убрав руку, но сжав ее в кулак, капитан «Ласарры» произнес:
– Что значит «если»? Ты не можешь уснуть, нет. Просто подумай, – губы нервно дрогнули, – сколько советников порадуются этому!
Кеварро смежил припухшие веки. Трудно было даже сказать, понял ли он последние слова. Но неожиданно он снова с усилием посмотрел Дуану в глаза.
– Я еще должен рассказать тебе… должен признаться…
Но король Альра’Иллы уже отступал назад. В коридоре он слышал отдаленные шаги, а внутри ощущал поднимающееся, захлестывающее отчаяние. И то и другое не давало оставаться дольше.
– Тебе больше не нужно пока говорить.
– Ино…
– Отдыхай. Спи. Я еще зайду.
Он произнес это быстро, так же быстро вскочил на подоконник и вскоре, накрепко захлопнув раму, почти рухнул на траву. Он ощутил боль в коленях и руках, ледяной дождь за шиворотом и то, что волосы напрочь закрыли всю видимость. Но в чувство его привело не это, а звук знакомого голоса – слегка заикающегося, но мелодичного и сильного.
– Так-так-так… Ваше. Пиратское. Высочество-Величество.
Тилманец был в белоснежном плаще, серебряной кольчуге и длинных, остроносых, вычищенных до блеска сапогах. В тонкой руке, унизанной кольцами с красными самоцветами, зажат был кэкр – длинная палка, венчавшаяся круглым куском шкуры какой-то морской твари. По краям этого натянутого на рыбьи кости купола стекала дождевая вода, одежда же оставалась сухой. Кольца блестели серебром; сильбурры и сильданны в них сияли.
Дуан прекрасно понимал, насколько нелепо выглядит в своем положении, и с усилием начал подниматься. Руки ему не протянули; юный король Дрэн Вударэс только улыбался уголками тонких, почти бескровных, таких же бескровных, как вся бледная кожа, губ.
– Непривычно будет сказать это, но… здравствуй, мой дорогой ко’эрр. Приятно видеть тебя чистым, трезвым и выбритым. Не потеряй сапоги.
– Не потеряю…
– Ну-ну. Ты явно не в себе.
На такое проще показалось промолчать, что Дуан и сделал. И все время, что он пытался вернуть себе самообладание, за ним продолжали снисходительно наблюдать. Тилманец уступал в росте на две головы и успел увидеть на четыре-пять Приливов меньше. Возрастом он был примерно как принц Арро, но возрастом сходства и оканчивались. И слава богам.
– Вот же недотепа… – опять не отказал себе в удовольствии Вударэс.
– Просто сложный день, Дрэн.
– Все дни сложные. – Король Тилмы манерно пригладил волосы надушенной рукой. – Но не во все ведь нужно валяться в грязи? Я вот вообще в ней не валяюсь.
И это было правдой, Дуан не спорил. Но, благо, людей, похожих на Вударэса, на свете жило довольно мало.
…Рано осиротев, своего первого регента Дрэн повесил после пятнадцатого Прилива, следом – еще троих. Свою первую и последнюю для мирной Тилмы войну – с сагибом Азралахом за остров Агара, самовосполняющееся месторождение самоцветов, – юный монарх выиграл в шестнадцать, завершив начинания отца. После этого его раннюю самостоятельность безропотно приняли даже Тридцать – совещательный тилманский орден, куда входили старые бароны. А к следующему Приливу беловолосое существо с черными провалами глаз, эфемерное и болезненное в детстве и неожиданно расцветшее в отрочестве, уже было возведено народом едва ли не в ранг детей Богов. Тилманцы обожали короля, настолько, что расписали бы его портретами все стены домов, не запрети он вообще где-либо запечатлять свой облик, даже чеканить на внутренней стороне монеток-ракушек. Он был странным, очень странным человеком, – например, суеверно боялся проклятий, потому и не разбрасывался собственным лицом. Зато все, кто помнил старые времена, сходились на одном: в последнем правителе династии, имевшей гербом бело-синий крестоцветный лилейник, сочетались все лучшее и все худшее, что вообще было в искусниках, в тилманском народе. Вударэс умел пользоваться как теми, так и другими качествами и делал это крайне избирательно, руководствуясь лишь настроением, переменчивым, как морская буря.
Жестокий вольный нрав молодого монарха плохо поддавался даже увещеваниям жрецов, что говорить о прежнем окружении родителей? Окружению этому Вударэс не доверял: слишком рано уснула вся венценосная семья – старшая сестра, братья и мать с отцом. Конечно, юноше было известно, что при дворе Тилмы яды в куда большем почете, чем у прямой, приветливой знати той же Альра’Иллы, и Нира, и Тура. Нигде в Морском Краю не травили так изощренно, как в Тилме. Конечно, Вударэс опасался за свою шкуру и был осторожнее ласки, но при этом – отважнее любого более крупного хищника. А вообще в нем всегда чудилось что-то от пиратов, может, поэтому Дуан немного восхищался им и, – это уже не подразумевало сомнений, – уважал. Причины имелись.