Тайрэ запомнил это слово. Оно помогло и взглянуть в глаза посвященным, и молчать с ними, и вынести операцию: когда срезали гнилое мясо, когда ломали кости, когда заменяли другими – крепкими, но мертвыми. Когда жегся расплавленный металл, выпуская тоненькие щупальца-сосуды, жегся – и тут же промораживал, врастая в плоть.
…Тайрэ повторяет слово и в эту ночь, лёжа в пустой комнате с чужими голосами. «Железный». Он чувствует: ему это подойдет.
Так вскоре и окажется.
…А его молчание никто не услышит, как не слышали никогда, – Ино это знал. Не слышат даже теперь, когда старый капитан вернулся к команде, а Тери – удивительный образец живости в своем строгом семействе – увязался следом, чтобы стать пиратом. Но, стоя вот так, вдвоем на палубе, Ино вроде бы все-таки услышал.
– А Тери научит нас всем этим штукам? – спросил он наконец.
Тайрэ только усмехнулся.
– А кто из наших лбов обучаем? Ты, что ли? – И, прежде чем Ино бы насупился, объяснил уже серьезно: – Мой принц, когда-то мир был таким тихим и ясным, что молчать друг для друга умели все. Теперь не умеет почти никто. Молчание больше не язык, оно – лишь дань осторожности или трусости. Представляешь, спустился я с гор – и забыл все, чему научился. Только и болтаю, и Тери тоже скоро начнет болтать.
– Правда?..
Тайрэ тяжело уставился на него исподлобья.
– Что?..
Наставник продолжал смотреть.
– Что? – Ино осторожно оглядел себя. – Ты злишься? Или я облился вином?
Тайрэ выдохнул и встряхнул лохматой головой.
– Вот именно, ничего. Ты не понял, что я только что… ммм… говорил тебе.
– Зато, – Ино все же решился и улыбнулся, – я понял, о чем ты молчишь.
– И о чем же?
– О нас. О корабле. О возвращении.
«О том, что шершавая древесина штурвала – снова продолжение твоих рук.
О холодном стекле бутылки с мутновато-жемчужной, крепкой висхой.
О капризных волнах, переливающихся через борт во время шторма.
И о пряном табаке, рассыпающемся в пальцах и зажигающем в горле огонь.
Я бы тоже молчал. Я не отдам это никому, никогда».
Всего этого – слишком слезливого, высокопарного, наивного – он не прибавил, но хватило и начала. Тайрэ улыбнулся и ответил с долей задумчивости:
– Хм… а может, у тебя в роду затерялись пироланги, юный Сокол?
И оба они засмеялись снова.
Тайрэ так и не согласился стать капитаном вновь. Впрочем, он и не бездействовал: с успехом применял свой блестящий ум, продумывая каждую планирующуюся операцию, изучал карты и, конечно же, не упускал хорошей заварухи со всеми вместе. Вскоре он даже обрел новое прозвище среди пиратов, их врагов и друзей. Прежнее было – Седой, новое – конечно же, Железный.
И теперь капитан Железный снова стоял у штурвала своей «Ласарры». А капитан Два Лица, король Альра’Иллы, ясно видел это во сне.
«Я просто уходил умирать».
Здесь, в душном дворце, на этой кровати, Дуану вдруг показалось, что он сделал то же самое.
Часть 2. Пока пылают костры
1. Старый ключ
К концу сэлты – последней перед Большим Отливом – собрали все урожаи с сельских полей и все налоги с городов. Теперь можно было предаться праздности, не утруждать себя ничем, кроме выбора увеселений, которые захочется посетить, и бесплатных угощений, которые захочется съесть. Альра’Илла, обретя нового короля, с радостью и облегчением позволяла себе этот блаженный отдых.
Проезжая верхом по улицам и площадям, Дуан видел: они чистятся, принаряжаются, зарастают – пестрыми гирляндами, вазонами поздних цветов, лентами. Цепи мелких колокольчиков, натянутые от крыши к крыше, позвякивали над головами прохожих. Стены и двери завешивались гобеленами, тканными из влагоустойчивых ниток. Гобелены в большинстве своем были голубые, с ликами Рыжей Моуд, покровительствовавшей морю. Чуть реже встречались и зеленые полотнища, с которых смеялась Вирра-Варра – оленерогая светловолосая богиня природы, Странница Меж Мирами, обыкновенно сопровождаемая стайкой священных пятнистых зайцев.
Набережная тоже оживала; туда несли все больше соломы, хвороста, сухих листьев и поленьев, готовясь к ночам Отливов. Каждый старался подкинуть в общие кучи хотя бы пару веток от себя богиням в дар: обе, особенно босоногая Вирра-Варра, любили веселье. Листья складывались отдельными горками, и в них вовсю резвились дети, влюбленные, а также некоторые пьяницы.
Накрытые от дождя громады розжига вскоре почти загородили вид на море, но Дуан догадывался: хватит их в лучшем случае на пять из девяти ночей. Альраилльцы жгли слишком много костров на сэлту Большого Отлива, потому что почти никого празднества на обнажившейся гальке, с прыжками через огонь, танцами и песнями не оставляли равнодушными. Костры всегда тянулись вереницами в несколько рядов, на многие дэлетры побережья, до самых границ.