– А я… принцесса. Маленькая милая девочка, всего-то девочка, но у меня тоже есть роза на руке. И если вдруг я скажу, что ты все-таки несколько не похож на прежнего Ино… ты уверен, что мне никто не поверит? Никто-никто?
У Дуана в ушах зашумело, – нет, конечно же, не от страха и даже не от злости. Пожалуй, он был удивлен. Он был очень удивлен словами, которые бросал ему милый хрупкий цветок. А хрупкий цветок не унимался:
– Нет королей, которых любили бы все до единого подданного, Ино. Будь осторожнее. Одна сплетня – и некоторые станут выяснять, есть ли хоть маленький шанс, что на первом Совете ты… – она хрустнула грушей, пережевала кусочек и только после этого закончила, – нам солгал. Ясно?
Дуан сделал то, что ему почему-то захотелось сделать, едва сестра договорила, – рухнул назад, в траву. Вытянул перед собой руку и прицелился в Розинду согнутым пальцем.
– Ты отвратительна. Мерзкая, мерзкая девчонка. А может… – занятная мысль пришла в голову, – это ты самозванка? Где моя сестра? Не бросили ли ее пару Больших Отливов назад в костер и не подменили ли гадкой, слепленной из водорослей куклой, зараженной шан’?
Сестра злобно зашипела, опять схватила его за запястье и дернула к себе, как большую мягкую игрушку. Волей-неволей пришлось сесть. Дуан внимательно, оценивающе посмотрел на Розинду и вкрадчиво спросил:
– Зачем ты это начала? Ведь я прекрасно знаю, что ты мне веришь.
Розинда подалась чуть ближе и опять улыбнулась, отложив грушу в сторону.
– Затем, Ино, что, верю я тебе или нет, но я пущу эту сплетню сама. Если ты еще хоть раз задашь мне вопрос о своих гостях или попытаешься кого-либо навязать в мужья, я именно так и сделаю. И тебе придется изворачиваться.
Дуан кивнул. За прошедшую швэ он успел просчитать пару вариантов развития событий и сделать верные выводы. Теперь он совершенно спокойно, даже небрежно, вновь сосредотачивая свое внимание на еде, уточнил:
– А… что ты будешь делать, мое сокровище, если тебе поверит слишком уж много народу?
Розинда моргнула, потом еще раз.
– О чем это ты?
Но Дуан как раз начал жевать хлеб и не спешил ничего объяснять. В конце концов сестра с очередным яростным рыком выхватила кусок у него из рук. Вздохнув и заглотив то, что откусил, Дуан отряхнул пальцы и милостиво заговорил:
– Давай-ка представим то, чем ты только что пыталась меня пугать. То есть вариант самый худший для меня с твоей точки зрения. Итак, ты говоришь, что я самозванец. Тебе верят. Возможно, даже находятся или подделываются какие-то доказательства. Начинаются бунты. Я сбегаю или – что тебя устроит, наверное, больше, – меня вешают. Дальше?
Розинда молчала, хмуро сминая хлеб в пальцах и глядя исподлобья. Она даже не замечала, что по ее накидке ползет большая синяя сороконожка.
– Может, ты решила, будто дальше ты не выходишь замуж против своей воли? Нет, Розинда. Дальше следует то, что было до меня: ты не только выходишь замуж против своей воли, но и садишься на трон. Потому что… – Дуан щелкнул пальцами в воздухе, – тебе нечего предложить народу взамен, а без правителя он не может. И что мы видим? Ты под пятой. Вокруг тебя Совет. Тебя двигают… – он постарался повторить интонацию, которую слышал от сестры во время первого разговора, – как вещь. Как стул. Туда-сюда…
У Розинды неожиданно задрожали губы; она их закусила. Но Дуан не остановился.
– К тому же… – он даже позволил себе слабую улыбку, – люди огорчатся, если мудрый монарх окажется обманщиком. Народ уже с трудом сможет доверять новому правителю. Тебе будет тяжело управиться с Альра’Иллой, Розинда, очень тяжело. Не говоря о том, что, самозванец или нет, но я им полюбился. Даже лучших лидеров не могут обожать все, тут ты права. Но тех, кто сменяет их, проверяют долго. Всегда. Каждый их поступок. В них ведь видят лишь жалкую тень…
Сказав последнее, он вспомнил, как Железный покидал «Ласарру» и как смотрела вслед команда. Ему стало тошно; он забрал у сестры почти раздавленный хлеб, бросил в сторону и закончил – уже дружелюбнее:
– Поэтому прости, Ро, но лучше тебе держаться за меня и беречь, как я берегу тебя. И… м-м-м… хотя бы попытаться воспылать к кому-то из гостей нежными чувствами. Тебе будет несладко, если я вдруг опять исчезну.
«…А мне – если ты и дальше будешь упрямиться, малышка. Я ведь уже хочу тебя убить».
Сестра не плакала, хотя ее глаза нервно блестели. Розинда долго смотрела Дуану в лицо, прежде чем медленно спросить:
– То есть… ты сам не собираешься исчезать?