– Я восхищаюсь тобой, юный Сокол, как восхищаюсь лишь немногими. Но… – В усмешке обнажились мощные зубы: – Это не мешает мне не понимать, зачем тебе эти проблемы на задницу.
– Это не проблемы на задницу, Багэрон, – с некоторым усилием отозвался Дуан. – Это мой дом.
Нелюбимый. Как у Арро.
– Здесь, – сглотнув, продолжил он, – живут хорошие люди. Проводят добрые праздники. И верят в Светлых богов. Я хочу обратно на свободу, свобода – это море. Но свободу нужно заслужить, как и все остальное. Я сделаю так, чтобы мне не пришлось больше читать таких писем, как то. Я – Ино ле Спада. Так или иначе. Был и буду.
Хотя все, чего я хочу, – быть Дуаном Тайрэ. Последних слов он не произнес, но Железный, видимо, их понял. Пальцы сжались на плече крепче, почти до боли.
– Мой мальчик… когда ты научился принимать такие решения? Кто тебя научил?
Улыбнуться наконец получилось, потому что ответ был очевиден.
– Действительно. Кто бы это мог быть, а?
Дуан бросил в огонь еще веток и всмотрелся в изгибы рыжих языков. Они все так же то дразнились, то тянулись лизнуть пару звезд в небе.
– Ино.
Дуан опять повернул голову и успел заметить, как Железный, прежде чем поднять что-то, стоявшее поблизости, стряхивает с ладони крошки, еще недавно бывшие крупной галькой.
– Возьми. Ты знаешь, когда можешь его зажечь. Правда?
Тайрэ протягивал небольшой красный фонарь – знакомый, старый, с щербиной на верхнем крае. Дуан взял его и провел кончиком пальца по пыльному стеклу.
– Мы обязательно его увидим и придем на помощь. Я увижу.
– Я знаю. – Дуан спрятал фонарь под плащ.
– И еще, Ино…
– Да?
– Может быть, не стоит так бояться стать в чем-то похожим на отца. Он не был плохим королем.
– А человеком?
– Тоже. Хотя здесь все сложнее.
Дуан кивнул. Ему не хотелось больше говорить об отце, даже спрашивать, почему Железный считает именно так. У Багэрона Тайрэ всегда была своя внутренняя, малопонятная шкала оценок. Незаметно, но оценки он расставлял всем. И почти ни разу наставник не ошибся. Значит, его слова просто предстояло проверить в будущем.
– Спасибо. Береги себя. И не забывай иногда…
Что-то темное бесшумно опустилось рядом; Дуан уловил пряный запах жестких черных волос.
– Прости, я опоздала.
Дуану показалось, что Дарина чем-то расстроена, но почти тут же золотые глаза весело блеснули. Нуц подхватила его под руку и прислонилась щекой к плечу.
– Смотри не лопни от важности. Мне будет очень тебя не хватать.
Дуан обнял ее и прижал поближе, продолжая смотреть на огонь. Услышал, как тяжело Дарина вздохнула, и, подумав, что догадывается о второй причине ее подавленного настроения, сказал:
– Непременно спрошу Кеварро, что он думает о тебе, и предложу написать письмо. Судя по всему, ничего ты о нем не узнала, иначе он уже был бы уложен на обе лопатки.
– Еще узнаю! – вскинулась она. – И уложу. Когда Маленькая Розочка будет выходить замуж, ты ведь дашь бал? Я заявлюсь. В более обычном своем наряде. И уж тогда…
– Будет тебе, – благодушно оборвал ее Железный. – Я все равно отпущу тебя замуж не раньше, чем мы будем обеспечены пактом и кругленькой суммой на старость!
– Но ты ведь отпустил его править королевством. – Нуц поставила ладонь Дуану на колено, чуть перегнулась к Тайрэ и захлопала ресницами. – Ах да, я забыла. Любимчикам можно все.
– Я не любимчик, – возмутился Дуан. – И если бы я мог не править…
– Ну конечно, тебя-то отпустили бы хоть куда. – Черный Боцман села обратно. – Надо было продать тебя в гарем, еще когда я только появилась!
Железный негромко рассмеялся. Дуан, взлохматив Дарине волосы, подхватил этот смех.
Гости вернулись во дворец только перед рассветом. Пока процессия, к которой присоединились и Дуан, и странно притихшая Розинда, и такой же тихий Арро, двигалась в сторону Альра-Гана, на гальку медленной осторожной поступью возвращалось море. Оно заливало остатки кострищ. Поднималось вдоль каменных опор и с любопытством облизывало их. Легкие волны бежали по поверхности.
– Как вы повеселились, принц?
– Более чем замечательно.
– А вы, любезная сестра?
Розинда подняла на Дуана глаза.
– Тем лучше, что никто лишний не докучал мне. Я была одна, думала.
Делая вид, что не замечает ни припухших губ, ни порванного подола, Дуан с некоторой долей лукавства прищурился.