Кент Александер
Капитан флага (Болито – 13)
Аннотация
Весной 1797 года Ричард Болито приводит 100-пушечный «Эвриалус» домой в Фалмут, чтобы стать флагманом спешно сформированной эскадры, которая была выбрана для первого за почти год возвращения британцев в Средиземное море. В качестве флаг-капитана Болито вынужден бороться с непреклонным отношением своего нового адмирала, а также с коварными требованиями гражданского советника эскадры. Англия все еще ошеломлена морским мятежом в Спитхеде, в котором адмирал Болито принимал личное участие, и когда эскадра отплывает, воздух уже полон слухов о еще большем восстании на кораблях в Норе. Только когда эскадра оказывается втянутой в кровавые объятия с врагом, адмирал видит силу доверия Болито и заботу о своих людях – но к тому времени уже почти слишком поздно для всех из них.
Когда на баковой колокольне пробило шесть склянок утренней вахты, капитан Ричард Болито вышел из-под кормы и на мгновение остановился у компаса. Помощник капитана, стоявший рядом с большим двойным штурвалом, быстро произнёс: «Норд-вест к северу, сэр», — и опустил глаза, когда Болито взглянул на него.
«Как будто все они чувствовали его напряжение», — подумал он, — «и хотя, возможно, не понимали его причины, хотели его вызволить».
Он вышел на широкую квартердек и перешёл на наветренный борт. Вокруг, не глядя, он видел своих офицеров, наблюдавших за ним, оценивавших его настроение, ожидавших начала нового дня.
Но корабль непрерывно находился в эксплуатации уже восемнадцать месяцев, и большая часть его команды, за исключением погибших в бою или получивших ранения в море, были теми же людьми, которые отплыли с ним из Плимута октябрьским утром 1795 года. Этого времени было более чем достаточно, чтобы они поняли: его нужно оставить одного в эти первые драгоценные мгновения каждого следующего дня.
Влажный морской туман, преследовавший их почти всю ночь, пока они медленно продвигались по Ла-Маншу, всё ещё был с ними, став гуще, чем когда-либо. Он клубился вокруг чёрного переплетения вант и такелажа и, казалось, облеплял корпус, словно роса. За сетями с аккуратно уложенными гамаками море колыхалось, образуя глубокую прибрежную зыбь, но лёгкий бриз не смягчал его. Он был тусклым. Свинцового цвета.
Болито слегка вздрогнул, сцепил руки за спиной под фалдами сюртука и посмотрел вверх, за большие реи, туда, где на бизани мокро развевался флаг контр-адмирала.
В шапке. Трудно было поверить, что где-то там, наверху, небо будет ярко-голубым, тёплым и уютным, и в это майское утро солнце уже должно было коснуться приближающейся земли. Его земли. Корнуолла.
Он обернулся и увидел Кеверна, первого лейтенанта, который наблюдал за ним, выжидая подходящего момента.
Болито выдавил улыбку. «Доброе утро, мистер Кеверн. Похоже, вас здесь не очень-то радушно встретили».
Кеверн слегка расслабился. «Доброе утро, сэр. Ветер по-прежнему юго-западный, но слабый». Он повозился с пуговицами сюртука и добавил: «Капитан считает, что нам стоит немного встать на якорь. Туман скоро рассеется».
Болито взглянул на невысокого, полного шкипера. Его потрёпанный, тяжёлый сюртук был застёгнут до самых подбородков, так что в странном свете он казался круглым синим шаром. Он преждевременно поседел, даже совсем белый, и волосы его были завязаны на затылке в старомодную косу, что придавало ему вид причудливого напудренного парика сельского помещика.
«Ну что ж, мистер Партридж», — Болито снова попытался придать своему голосу немного теплоты. «Не похоже ли на вас, что вы так не желаете идти на берег?»
Партридж переступил с ноги на ногу. «Никогда раньше не заходил в Фалмут, капитан. Не на трёхпалубном судне, конечно».
Болито перевёл взгляд на помощника капитана. «Идите на нос и проследите, чтобы на цепях были два хороших лотовых. Убедитесь, что лоты хорошо вооружены салом. Я не хочу, чтобы они давали ложные показания».
Мужчина поспешно ушёл, не сказав ни слова. Болито знал, что, как и другие, он и без подсказок разберётся, что делать, но он понимал и то, что лишь даёт себе больше времени на размышления и обдумывание своих мотивов.
Почему бы ему не последовать совету хозяина и не бросить якорь? Безрассудство или тщеславие заставляли его всё ближе и ближе приближаться к невидимому берегу?
С носа донесся скорбный голос лотового: «Клянусь седьмой отметкой!»
Над палубой паруса беспокойно колыхались и блестели в тумане, словно промасленный шёлк. Как и всё остальное, они были мокрыми от влаги и почти не шевелились под вялым бризом с левого борта.