«Всё изменилось, Фергюсон!» Болито снял шляпу и вошёл через высокий вход, ощущая прохладу камня, нестареющую текстуру дубовых панелей, тускло блестевших в рассеянном солнечном свете. «Были времена, когда молодые люди Фалмута могли учуять королевский корабль ещё до того, как он появится на горизонте».
Фергюсон отвёл взгляд. «Сейчас осталось не так много молодых людей, сэр. Все, кто не нашёл себе работу, уже ушли или добровольно пошли!» Он последовал за ним в просторную комнату с пустым камином и высокими креслами с кожаными спинками.
Здесь тоже было очень тихо, как будто весь дом затаил дыхание.
Фергюсон сказал: «Я принесу вам стакан, сэр». Он указал на жену и двух служанок за спиной Болито. «В первый час вам понадобится немного времени наедине с собой…»
Болито не обернулся. «Спасибо». Он услышал, как за ним закрылась дверь, и подошёл к подножию лестницы, стены которой были увешаны портретами всех, кто жил здесь до него. Так знакомо. Ничего не изменилось, и всё же…
Лестница скрипела, когда он медленно поднимался мимо наблюдающих.
Портреты. Капитан Дэниел Болито, его прапрадед, сражавшийся с французами в заливе Бантри. Капитан Дэвид Болито, его прадед, изображенный здесь на палубе пылающего корабля, погиб, сражаясь с пиратами у берегов Африки. Там, где лестница поворачивала направо, старый Дензил Болито, его дед, единственный член семьи, дослужившийся до звания контр-адмирала, ждал его, чтобы поприветствовать как друга. Болито все еще помнил его, или думал, что помнит, с тех дней, когда тот сидел у него на коленях в детстве. Но, возможно, именно рассказы отца о нем и знакомая фотография служили ему настоящей памятью. Он остановился и посмотрел прямо на последний портрет.
Его отец был моложе, когда портрет был закончен. Прямой, с ровным взглядом, с пустым рукавом, приколотым к пальто – запоздалая мысль художника после того, как он потерял руку в Индии. Капитан Джеймс Болито. Трудно было вспомнить его, ведь он видел их последнюю встречу много лет назад, когда рассказал Болито о позоре своего другого сына. Хью, зеница его ока, убил на дуэли своего брата-офицера, прежде чем бежать в Америку, чтобы сражаться против своей страны во время Революции.
Болито глубоко вздохнул. Все они были мертвы. Даже Хью, чьи обманы в конце концов закончились смертью на его глазах. Смертью, которая всё ещё оставалась тайной, которой он не мог поделиться ни с кем. История неудач и обманов Хью останется тайной, и память о нём упокоится с миром, если он имел к этому хоть какое-то отношение.
Фергюсон крикнул с подножия лестницы: «Я поставил стекло у окна, сэр. Кларет». Он неуверенно помолчал, прежде чем добавить: «В вашей спальне, сэр». В его голосе слышалась неловкость. «Они должны были стать сюрпризом, но к вашему последнему визиту их не закончили…» Его голос затих, когда Болито быстро подошёл к двери в конце лестничной площадки и распахнул её.
Какое-то мгновение он не видел никаких изменений. Кровать с балдахином была освещена лучами солнца, падавшими из окон.
Высокое зеркало, у которого она, должно быть, сидела, расчесывая волосы, пока его не было… Он почувствовал, как у него пересохло в горле, когда он повернулся и увидел две новые картины на дальней стене. Она словно ожила, здесь, в этой комнате, где тщетно ждала его возвращения. Он хотел подойти ближе, но боялся, боялся, что чары развеются. Художник даже уловил цвет морской волны в её глазах, насыщенный каштан её длинных волос. И улыбку. Он медленно шагнул к ней. Улыбка была совершенна. Нежная, насмешливая, как она смотрела на него всякий раз, когда была рядом.
В дверях послышались шаги, и Фергюсон тихо сказал: «Она хотела, чтобы они были вместе, сэр».
Болито впервые взглянул на другой портрет. Он был изображён в своём старом фраке, том самом, с широкими белыми отворотами, который так нравился Чейни.
Он хрипло сказал: «Спасибо. Как мило с вашей стороны, что вы вспомнили о её пожеланиях».
Затем он быстро подошёл к окну и облокотился на тёплый подоконник. Там, сразу за холмом, он увидел сверкающую линию горизонта. То, что она могла бы увидеть из этого же окна. Когда-то он, возможно, был бы опечален, даже рассержен, что Фергюсон повесил здесь эти картины. Чтобы напомнить ему о ней и его утрате. Он ошибался, и теперь, стоя, положив ладони на подоконник, он чувствовал странное умиротворение. Впервые за долгое время.
Внизу, во дворе, старый садовник выглянул и помахал своей помятой шляпой, но тот его не увидел.
Он вернулся в комнату и снова повернулся к портретам. Здесь они воссоединились. Чейни позаботился об этом, и ничто больше не сможет их разлучить. Когда он снова окажется в море, возможно, на другом конце света, он сможет вспомнить эту комнату. Портреты рядом, вместе смотрящие на горизонт.