Трудно было вспомнить Инча таким, каким он был когда-то младшим лейтенантом, рьяным, но неуклюжим, преданным, но без опыта, особенно когда Болито задумался о том, что он только что сделал для него. Инч с тревогой ждал в Гибралтаре эскорта, зная, как отчаянно нужны две бомбы, и понимая также, что такой эскорт может никогда не прибыть. Он собрал всю свою смелость в кулак и обратился к местному адмиралу за разрешением выйти в море без посторонней помощи. Как и следовало ожидать, адмирал дал разрешение, при условии письменного соглашения о том, что ответственность за последствия будет нести сам Инч. Другое бомбардировочное судно, «Девастейшн», также без промедления снялось с якоря, и вместе они направились…
из-под защиты Скалы, оба командира ожидали, что в течение нескольких часов их атакуют патрулирующие испанские фрегаты, присутствие которых было столь очевидным.
Рассказывая свою историю, Болито вспомнил собственные слова, сказанные Драффену в Гибралтаре об удаче Инча. Удача, безусловно, не покидала его, поскольку они не видели ни одного корабля. До того самого утра, когда из тумана на море дозорный Инча доложил о быстро движущемся испанском фрегате. Болито почти не сомневался, что именно его заметила Кокетка, когда мчалась обратно в Испанию с вестью о нападении Бротона на Джафу. Возможно, её капитан решил, что две маленькие и неуклюжие бомбы – часть ловушки, расставленной, чтобы поймать его прежде, чем он успеет сбежать. Иначе он вряд ли бы вступил с ними в бой.
Инч разместил свой небольшой отряд на стоянке и вместе со своим спутником в полумиле от корабля приготовился дать бой.
Подняв все паруса, тридцатидвухпушечный фрегат развернулся, чтобы воспользоваться ветром. Первым же бортовым залпом он снёс мачту « Девастейшн» и обстрелял его палубу картечью и цепными ядрами. Но маленькая бомба была прочной, и её орудия ответили с такой же силой. Инч видел, как несколько ядер попали в корпус противника по ватерлинии, прежде чем второй мощный бортовой залп заставил « Девастейшн» замолчать.
Инч ожидал такого же обращения, но поставил свой корабль между фрегатом и другой бомбой и открыл огонь. Возможно, испанский капитан рассчитывал, что Инч развернётся и сбежит, увидев судьбу своих товарищей, или, возможно, он всё ещё ожидал увидеть брам-стеньги « Кокетты » над горизонтом, преследующие его по пятам. Но вызова было достаточно. Фрегат снова развернулся, оставив Инча спускать шлюпки и подбирать выживших после взрыва другой бомбы, которая перевернулась и начала тонуть.
Болито было очевидно, что Инч разрывается между двумя чувствами. Он переживал потерю «Опустошения » и
Большая часть её команды. Если бы не его собственное рвение, она бы всё ещё стояла на якоре в Гибралтаре, целая и невредимая.
Но когда Болито рассказал ему о своих намерениях на эту ночь, он увидел в нём что-то от прежнего Инча. Гордость и свет абсолютного доверия, которые сделали его таким важным в памяти Болито.
Теперь, находясь в Гекле под своим первым и единственным командованием, Инч стоял на якоре за противоположным мысом и уже совсем скоро должен был предпринять нечто невиданное в истории флота. Вместе с Болито и своим артиллеристом он поднялся на вершину остроконечного мыса, где морские пехотинцы, словно трупы, лежали в обжигающем свете, и тщательно составил карту крепости. Болито не сказал ничего, что могло бы отвлечь Инча, и прекрасно понимал, с какой ловкостью тот выполняет свою работу. На карту были добавлены расстояния, пеленги и размеры, в то время как артиллерист время от времени бормотал намёки на заряды, количество пороха и фитилей, большинство из которых были для Болито незнакомы.
Что бы Инч ни говорил или ни думал о своём странном командовании, он, похоже, нашёл своё место. Оставалось надеяться, что его рвение будет соответствовать его цели. Иначе эти корабли и их вооружённые моряки канули бы в небытие.
Если бы Инч мог стрелять из мортир днём, он был бы совершенно уверен в точности своих расчётов. Но Болито знал, что защитники будут предупреждены об этом заранее и сами подготовятся. Было бы потеряно больше времени, не говоря уже о жизнях, поэтому идея Болито о ночной атаке была принята без возражений, даже Бротоном. Болито знал по опыту, что ночные атаки на береговые укрепления предпочтительнее. Часовые устают, а по ночам обычно раздаётся столько странных звуков, что ещё одна тень или писк не привлекут особого внимания.
Да и почему? Крепость выдерживала осаду за осадой. Видела, как британская эскадра была вынуждена отступить, оставив