«Эвриала » скрывала большую часть «Импульса» , но он мог видеть его свернутых брамселей и развевающийся шкентель на топе мачты, и так же легко мог представить себе Херрика, стоящего неподвижно на палубе, расставив ноги, и пристально наблюдающего за флагманским кораблем своими яркими голубыми глазами.
Кеверн тихо спросил: «Как вы думаете, Лягушки догадались, что мы задумали, сэр?»
Болито в десятый раз прикинул расстояние между двумя небольшими дивизиями. « Зевс » капитана Рэттрея находился примерно в трёх кабельтовых, и он увидел проблеск алого, когда его морпехи начали подниматься на боевые мачты. Лучшие стрелки сегодня будут в крайней нужде.
Он ответил: «Наши дивизии настолько неравномерны, что, я надеюсь, французский адмирал считает нас неподготовленными».
«Именно так и есть», — мрачно подумал он. Пять кораблей, разделенных на два неравных отряда, приближаются к этой незыблемой линии, словно охотники, скачущие к непреодолимой преграде.
Он ещё раз взглянул на свой корабль. Кеверн, несмотря ни на что, через восемь минут был готов к бою. С того момента, как барабанщики забили свою нервную дробь, матросы и морские пехотинцы разошлись по каютам с решимостью смертников. Теперь же стояла лишь тишина. Лишь кое-где ощущалось какое-то движение. Юнга рылся в песке, чтобы артиллеристы лучше держались на палубе. Фитток, артиллерист, в войлочных тапочках снова спускался в угрожающий полумрак погреба.
Над палубами были натянуты сети, на каждой рее — цепные стропы, а у каждого люка стоял вооруженный морской пехотинец, чтобы не дать тем, кто был напуган зрелищем битвы, сбежать вниз в иллюзорную безопасность.
Каким же чистым и открытым всё казалось. Шлюпки были либо брошены на произвол судьбы, либо буксировались за кормой, а под трапами он видел орудийные расчёты, голые по пояс, которые смотрели на открытые иллюминаторы в ожидании начала хаоса.
И это было недолго. Он поднял подзорную трубу и направил её на головной корабль противника. Он находился менее чем в двух милях по левому борту, то есть почти прямо напротив линии наступления « Зевса ».
Она показалась мне странно знакомой, но Партриджу пришлось объяснять причину. Он с профессиональным интересом ответил: «Знаю её, сэр. « Ле Глорьё», флагман вице-адмирала Дюплея. Встречал её однажды у Тулона».
Конечно, он должен был это заметить. Это было словно ещё один поворот судьбы, ведь «Ле Глорье» был построен на той же верфи, что и «Эвриал», и обладал теми же характеристиками, вплоть до последнего килевого болта. Если не считать окраски и широких алых полос между орудийными портами, он был точной копией его собственного корабля.
Он медленно переместил подзорную трубу к правому борту, а затем направил её на два судна в середине шеренги. В отличие от остальных, они были одеты в красно-жёлтые цвета Испании, расположенные в целях безопасности посередине, где они могли следовать за своим адмиралом, не проявляя излишней инициативы. Инициатива, которая уже дорого обошлась их французским союзникам при Сен-Винсенте.
Он слышал, как Кэлверт что-то бормотал мичману Тотхиллу, а опустив подзорную трубу, увидел, как тот углубляется в сигнальную книгу, словно предпринимая последнюю попытку сделать что-то полезное. Бедный Кэлверт. Если он доживёт до этого дня, в Англии его ждёт арест и суд. Друзья Драффена позаботятся об этом.
Болито обернулся и увидел Паско, стоящего у квартердека с девятифунтовыми орудиями, положив руку на бедро и поставив ногу на кнехт. Мальчик его не видел и смотрел в сторону вражеских рядов.
Он сказал Кеверну: «Если возможно, мы прорвёмся мимо испанских кораблей. Насколько я могу судить, это будет самое слабое место».
Кеверн наблюдал за Зевсом. «А капитан Рэттрей, сэр?»
Болито серьёзно посмотрел на него. «Он будет действовать так, как сочтёт нужным». Он вспомнил тяжёлое, бульдожье лицо Рэттрея и решил, что его не нужно уговаривать сблизиться с противником. Теперь имело значение лишь одно: им удастся отдалить французский флагман от его кораблей достаточно долго, чтобы прорвать линию обороны и получить преимущество по ветру. После этого каждый будет сам за себя.
Вице-адмирал Бротон вышел на солнечный свет и коротко кивнул офицерам на шканцах.
Он ещё мгновение смотрел на подветренный отряд кораблей, его взгляд был полон сомнения и тревоги. Затем он сказал: «Шум боя я могу выдержать. Но ожидание — это пытка».
Болито задумчиво смотрел на него. Он снова выглядел спокойнее. Или это было смирение? Адмирал был в своей прекрасной шпаге, а под мундиром красовалась алая лента ордена Бани. Неужели он настолько отчаялся, что даже подставил себя под мишень какого-то французского стрелка? Ему вдруг стало жаль Бротона.