У другого трапа, верх которого был завален тяжёлой крышкой, стояли два матроса. Оба были вооружены и смотрели на Болито с удивлением и чем-то вроде чувства вины. Наверное, они обшаривали какие-то каюты, подумал он. С этим можно разобраться позже. Главное, чтобы они ещё не открыли склад спиртного или не нашли вина в сундуке офицера. Тридцать человек, разгорячённых пьянством, были бесполезны для спасения корабля или чего-либо ещё.
Он резко спросил: «Они все там?»
«Есть, сэр». Один из них ударил мушкетом по люку. «Большинство из них были там до атаки, сэр».
«Понятно». Это была мудрая предосторожность, несмотря на ужас и грохот канонады. Иначе вместе с капитаном и его офицерами погибло бы гораздо больше людей.
Олдэй прошипел: «Вы не пойдете туда, капитан?»
Болито проигнорировал его. «Открой».
Он склонил голову, прислушиваясь к выкрикиванию приказов Мехью, к топоту босых ног по палубе. Ещё один кризис, но Мехью придётся справляться одному. Сейчас ему нужно было увидеть пассажиров, ведь там, под ватерлинией, он был уверен, что найдёт ответ на один из своих вопросов, и времени на промедление не оставалось.
Сначала Болито ничего не видел. Но когда матросы откинули крышку люка, а Эштон поднял фонарь прямо над трапом, он почувствовал внезапное напряжение и страх, словно нечто физическое.
Он спустился по двум ступенькам, и когда свет фонаря упал на его тело, он почти оглох от яростного хора криков и воплей. Он увидел, как ему показалось, сотни глаз, сияющих в жёлтом луче, которые покачивались на качающемся корпусе, словно оторванные от всего человеческого. Но голоса были вполне реальными. Они нарастали в унисон с ужасом и шоком, а пронзительные крики женщин и детей заставили его остановиться на лестнице, внезапно осознав, что многие из этих людей, вероятно, совершенно не ведают о том, что произошло в мире наверху.
Он крикнул: «Молчите все! Я прослежу, чтобы никто не пострадал…»
Это было безнадежно. Руки уже тянулись из мрака, цепляясь за лестницу и ноги, а масса сверкающих глаз качнулась вперёд, подталкиваемая натиском задних фигур.
Эштон, затаив дыхание, сказал: «Позвольте мне, сэр! Я немного говорю по-испански».
Болито потянул его вниз к лестнице и крикнул: «Просто скажи им, чтобы замолчали!»
Пока Эштон пытался перекричать шум,
Болито крикнул двум морякам: «Поднимите руки! Пошевелитесь, иначе вас растопчут в пух и прах!»
Эштон дёргал его за рукав и указывал вниз. «Сэр! Кто-то пытается что-то сказать!»
На самом деле это был пухлый, испуганный мужчина, чья лысая голова блестела в свете фонаря, словно кусок гладкого мрамора, когда он кричал: «Я говорю по-английски, капитан! Я прикажу им подчиняться вам, если вы только вытащите меня из этого ужасного места!» Он чуть не плакал от страха и изнеможения, но умудрялся удерживать что-то, в чём Болито теперь узнал парик.
«Я вас всех вытащу оттуда через минуту. Оставайтесь на лестнице и скажите им». Ему вдруг стало жаль незнакомца, который был не молод и не очень твёрдо стоял на ногах. Но сейчас он был его самым ценным активом, который он не мог позволить себе потерять из виду.
У лысого мужчины был на удивление звонкий голос, хотя ему приходилось несколько раз прерываться, чтобы перевести дыхание. Некоторые звуки стихли, и толпа под лестницей расступилась в ответ на его мольбы.
Помощник капитана и три матроса, запыхавшись, пробрались по проходу, и Болито крикнул: «Ах, мистер Гриндл, как вы поспешили! А теперь приготовьтесь переправить детей на корму, хотя Бог знает, сколько их там внизу. Потом женщины…» Он замолчал, когда испуганная фигура попыталась протиснуться мимо Эштона по трапу. Он схватил его за пальто и резко сказал: «Передайте этому, что я выброшу его за борт, если он ослушается моего приказа!»
Более спокойным тоном он продолжил: «Вы можете отправить всех подходящих людей работать на палубе под началом мистера Мехью».
Гриндл с сомнением посмотрел на него. «Они не моряки, сэр».
«Мне всё равно. Дайте им топоры, и пусть рубят этот хлам. Срежьте любую верхнюю корзину, какую найдёте. Можете выбросить пушки для корма за борт, если сможете это сделать, не давая им разгуляться». Он остановился, прислушиваясь к порывам ветра.