Болито услышал еще больше тресков и криков с верхней палубы и сказал: «Я должен вас покинуть».
Мехью даже не услышал его. «Влево, влево, влево! » Он схватил гандшпаг и всем своим весом навалился на орудие. Он всё ещё смотрел и щурился в казённик, пока Болито вырывался и бежал обратно на корму.
Он только что снова оказался на солнце, когда Мехё выстрелил. Подбежав к правому борту, он увидел, как двойной снаряд врезался в корпус чебека, и с замиранием наблюдал, как узкая палуба начала крениться, а плотная масса людей устремилась к разбитому борту, словно овцы, сбегающие с крутого склона. Два массивных ядра, должно быть, разбили корпус у самой ватерлинии. Напряжение и импульс весел довершили бы остальное. Корпус уже оседал, беспорядочно кружащие фигуры команды переваливались через планширь или в панике бежали к носу. Ни один из других чебеков не пытался приблизиться, чтобы спастись или продолжить атаку, и на мгновение он задумался, не находится ли в пострадавшей шлюпке их командир.
Он почувствовал, как Гриндл дёрнул его за руку. «Одна из них поворачивает, сэр! Она идёт прямо на нос!»
Болито оглядел палубу и увидел, как стройные мачты чебека на полной скорости несутся вниз, а его свёрнутые паруса, казалось, были всего в нескольких футах от кливера «Наварры ». В последний момент он изменил курс и целенаправленно направился к левому борту судна, весла били по корпусу, словно огромная морская птица, складывающая крылья, когда он скользил к нему для более тесных объятий.
Болито крикнул: «Батарея левого борта! Огонь! »
Пока Эштон шатался вдоль линии орудий, каждое из них покачнулось.
внутри, дым клубился над вражеским судном, ядра не нанесли большого урона, но разрубили его фок-мачту надвое, словно молодое деревце под топором.
Болито почувствовал скрежет, увидел, как по трапу с грохотом проносятся крюки, и вытащил свой меч.
«Отражайте абордаж!» Он увидел, как француз схватил пистолеты и оттолкнул нескольких ошеломлённых моряков к борту. «Мистер Эштон! Вертлюжное орудие!»
Он увидел, как Олдэй бежит к нему по палубе, его абордажная сабля уже обнажена и тускло блестит в дымном солнечном свете.
Он резко бросил: «Я же сказал тебе оставаться с мистером Эштоном!», но знал, что это бесполезно. Олдэй никогда не оставил бы его в драке, что бы тот ни говорил.
Головы уже поднимались и перелезали через фальшборт, который, не имея абордажных сетей, был защищён лишь трапом. Болито наблюдал, как матросы рубят и рубят пиками и абордажными саблями, слышал крики и вопли, нарастающие до оглушительного крещендо, когда всё больше и больше темнокожих нападавших пробивались на борт корабля. Некоторые уже были на баке, но исчезли, словно бумага, когда вертлюжное орудие изрыгнуло огонь и смело их градом картечи.
«Господи! Берегись, капитан!» Олдэй взмахнул саблей и рубанул фигуру в тюрбане по лицу, оторвав челюсть прежде, чем успел вырваться крик.
Болито увидел, как бородатый великан с топором зарубил двух испанских моряков, а затем, обезумев, бросился к одному из люков. Он подумал о женщинах и детях, о перепуганных раненых и о том, что может превратить любую искру надежды в сокрушительное поражение, если этот великан окажется среди них. Прежде чем Олдэй успел вмешаться, он уже пересёк люк, одной ногой опираясь на комингс, когда наступающий мужчина резко остановился, занеся топор над головой, всё ещё окровавленный ранами предыдущих жертв.
Топор начал опускаться, и Болито отпрыгнул в сторону, его
Меч промелькнул под массивным предплечьем мужчины, развернув его над люком, зубы обнажились от боли, когда острое, как бритва, лезвие вонзилось между рёбер. Ревя и рыча, словно раненый зверь, он продолжал наступать, описывая серебряную дугу топором, когда он рубил Болито, отбрасывая его всё дальше и дальше к корме. Матрос бросился вперёд с абордажной пикой, но гигант отбил её в сторону и, не теряя точности, обрушил топор на шею мужчины, отбросив его на палубу с почти оторванной от тела головой.
Болито знал, что если его прижать к корме, другой мужчина с такой же легкостью его срубит.
Он приготовился, и когда мужчина поднял топор над головой, по-видимому, не замечая ужасной раны, оставленной мечом, он рванулся вперёд, направив лезвие прямо к его бородатому горлу. Но его ботинок поскользнулся на пятне крови, и, прежде чем он успел прийти в себя, он почувствовал, как падает на одно из орудий, меч выскользнул из его руки и оказался вне досягаемости.
В эти доли секунды он увидел всё, словно одну большую картину: лица и выражения, словно запечатлённые в воображении художника. Весь день, слишком далеко, чтобы помочь, он отбивался от пирата в красном тюрбане. Гриндл и несколько матросов яростно сцепились под трапом левого борта, сверкая и звеня клинками мечей, широко раскрытые от ярости и ужаса глаза.