«Мы еще поборемся, мсье».
Витранд задумчиво посмотрел на него. «Вы спасли эту громадину, капитан. Я рад, что был здесь и увидел это». Он поджал губы. «А завтра, кто знает, а? Интересно, какой корабль приплывёт и обнаружит нас?»
Болито покачнулся и напряжённо произнёс: «Если нас встретит один из ваших фрегатов, мсье, я сдам корабль. Нет смысла позволять этим людям страдать дальше». Он тихо добавил: «Но до тех пор, мсье, этот корабль, как и его флаг, мой».
Витранд проводил его взглядом и покачал головой. «Глупо!» — только и сказал он.
Болито пригнулся под низкими палубными бимсами и серьёзно посмотрел на неровные ряды раненых. Большинство из них лежали совершенно неподвижно, но когда корабль медленно рыскал, а фонари закручивались спиралью на подволоке, казалось, что каждая фигура корчится в агонии, проклиная его за их страдания.
В воздухе витал смрад масла и крови, трюма и рвоты, и ему пришлось собраться с духом, прежде чем продолжить путь. Эллдей держал перед собой фонарь, так что лица раненых и пострадавших, проходя мимо, мелькали в его глазах, но затем снова растворялись во тьме, благополучно скрывая их боль и отчаяние.
Болито подумал, сколько раз он был свидетелем подобных зрелищ. Мужчины плакали и рыдали, моля о прощении. Другие
требуя заверений, что они на самом деле не умирают. Что каким-то чудом они доживут до рассвета. Здесь язык и интонации были другими, но всё остальное было тем же. Он помнил время, когда был испуганным мичманом на борту « Мэнксмена», восьмидесятипушечного линейного корабля, впервые видел, как люди падают и умирают, и наблюдал их агонию после окончания боя. Он помнил, как стыдился и испытывал отвращение к себе за то, что не чувствовал ничего, кроме огромной радости и облегчения от того, что остался цел и не пострадал от мук хирургической пилы и ножа.
Но он так и не смог полностью побороть свои чувства. Как и сейчас, сострадание и беспомощность, которые так же невозможно контролировать, как и страх высоты.
Он услышал, как Олдэй сказал: «Вот он, капитан. Внизу, у ламповой».
Он переступил через две неподвижные фигуры, чьи лица уже были прикрыты лоскутками брезента, и последовал за Оллдеем по пятам. Вокруг и за колышущимся фонарем он слышал стоны и вздохи, а также более тихие, напевающие женские слова. Однажды, повернув голову, он увидел нескольких испанских крестьянок, на мгновение отдохнувших от работы у насосов. Они были обнажены по пояс, их груди и руки блестели от пота и трюмной воды, волосы слиплись от грязи и усилий, вложенных в работу. Они не пытались прикрыть свои тела и не опускали глаз, когда он проходил мимо, а одна из них даже улыбнулась ему, словно улыбнувшись.
Болито остановился, а затем опустился на колени рядом с телом Луиса Парехи. С него сняли всю дорогую одежду, и он лежал, словно пухлый ребёнок, глядя на медленно колышущееся пламя фонарей. Его глаза были неподвижны, словно тёмные омуты боли. Огромная повязка на груди пропиталась кровью, середина которой блестела в тусклом свете, словно ярко-красный глаз, а жизнь продолжала утекать.
Болито тихо сказал: «Я пришел, как только смог, сеньор Пареха».
Круглое лицо медленно повернулось к нему, и он понял, что
То, что он принял за подушку, оказалось грязным фартуком, положенным на чьи-то колени, чтобы защитить голову от палубы. Когда фонарь поднялся выше, он увидел, что это жена Парехи; её тёмные глаза не смотрели на умирающего мужа, а пристально смотрели в темноту. Волосы её распущены и растрепаны, обрамляя лицо и плечи, но дыхание казалось ровным, словно она успокоилась или, может быть, оцепенела от пережитого.
Пареха хрипло проговорил: «Вы спасли этих людей, капитан. От этих кровожадных сарацинов». Он попытался дотянуться до руки жены, но усилие оказалось слишком сильным, и его кулак упал на окровавленное одеяло, словно мёртвая птица. «Теперь моя Кэтрин будет в безопасности. Вы позаботитесь об этом». Не получив ответа, Болито яростно приподнялся на локте, и его голос внезапно окреп. «Вы спасёте, капитан? Дайте мне слово, а?»
Болито медленно кивнул. «Всё верно, сэр».
Он быстро взглянул на её лицо, наполовину скрытое тенью. Её звали Кэтрин, но она казалась такой же далёкой и нереальной, как всегда. Когда Пареха произнёс её имя, Болито ожидал, что она сломается, потеряет сдержанность и отчуждённость, но вместо этого она продолжала смотреть куда-то за фонари, её губы слегка блестели в дымном свете.
Эштон, спотыкаясь, пробирался сквозь мрак и произнёс: «Прошу прощения, сэр, но нам наконец-то удалось разбудить пьяных матросов. Мне собрать их на корме, чтобы привлечь ваше внимание?»
Болито резко ответил: «Нет. Поставьте их на насосы!» Он говорил так резко, что мичман отшатнулся. Он продолжил тем же тоном: «Если женщины их увидят, тем лучше. Они были слишком бесполезны, чтобы драться, так что пусть работают на насосах, пока не упадут, насколько я понимаю!»