Болито взял шляпу. «Я заключил Витранда под стражу, сэр. Он умный человек и, увидев возможность, не задумался бы сбежать и воспользоваться своими знаниями. Он спас мне жизнь в Наварре, но я не стану недооценивать из-за этого его другие качества».
Адмирал, казалось, не слушал. Он играл с брелоком для часов и рассеянно смотрел в окна. Но, направляясь к двери, Болито резко бросил: «Если я паду в бою…» Он помедлил, а Болито стоял неподвижно, наблюдая за ним. «А я думаю, такое случается нередко, вы, конечно же, будете командовать, пока не будет приказано иначе. Есть определённые документы…» Он, казалось, рассердился на себя, даже проявил нетерпение, и добавил: «Вы продолжите помогать сэру Хьюго».
Болито сказал: «Я уверен, что вы настроены пессимистично, сэр».
«Просто осторожничаю. Я не верю в сентиментальность. Дело в том, что я не полностью доверяю сэру Хьюго». Он поднял руку. «Это всё, что я могу сказать. Всё, что я намеревался сказать».
Болито уставился на него. «Но, сэр, его документы наверняка в порядке?»
Бротон сердито ответил: «Естественно. Его статус в правительстве более чем ясен. Однако его мотивы меня беспокоят, так что будьте бдительны и помните, кому вы должны быть преданы».
«Думаю, я понимаю свой долг, сэр».
Адмирал спокойно посмотрел на него. «Не говорите со мной таким обиженным тоном, капитан. Я считал, что мой последний флагман был верен до мятежа. В будущем я не потерплю ничего само собой разумеющегося. Когда смотришь в жерло пушки, долг — опора для слабых. В такое время важна только истинная преданность». Он отвернулся. Кратковременное доверие закончилось.
Совещание проходило в каюте Болито, и все присутствующие, казалось, прекрасно понимали его важность. Болито было очевидно, что известие о готовящемся нападении на Джафу и отсутствии поддержки со стороны бомбардировщиков уже дошло до каждого из стоявших перед ним. Это было странным и необъяснимым явлением в любой группе кораблей. Новости передавались от одного к другому почти сразу же, как только старший офицер принимал решение о дальнейших действиях.
Продираясь сквозь кучу заметок и набросанных планов, которые Бротон прислал ему на проверку, он задавался вопросом, не испытывает ли его адмирал. В конце концов, это было их первое настоящее совместное боевое действие, в котором эскадра будет действовать как объединённая сила. Тот факт, что Бротон настойчиво предложил провести совещание в своей каюте, лишь усиливал его уверенность в том, что теперь он находится под его пристальным вниманием не меньше, чем любой другой подчинённый.
С момента возвращения на борт он встречался с Драффеном лишь однажды. Драффен был дружелюбен, но отстранён и очень мало говорил о предстоящих действиях. Возможно, как и Бротон, он хотел увидеть капитана флага за работой на его собственной территории, без помощи кого-либо из вышестоящих.
Теперь он сидел рядом с Бротоном за столом в каюте, его взгляд время от времени перемещался с одного лица на другое, пока Болито излагал ему то, что им придется принять, несмотря на возражения.
Палуба сильно качалась, и Болито слышал шарканье ног по корме, глухой скрип парусов и рангоута, когда корабль медленно накренился на левый галс. За кормой он видел «Вэлорус» с хорошо натянутыми марселями и знал, что устойчивый северо-западный ветер уже освежает. Ему нужно было быть кратким. Каждому капитану следовало как можно скорее вернуться на свой корабль, чтобы объяснить офицерам свою интерпретацию плана. А их баржисты выдержали бы долгий и тяжёлый путь с флагмана, не борясь с нарастающим ветром.
Он сказал: «Как вы видели, господа, залив Джафу похож на глубокий карман. Восточная сторона защищена этим мысом». Он постучал по карте циркуль. «Он похож на изогнутый клюв и обеспечивает хорошую защиту кораблям, стоящим на якоре в заливе». Он наблюдал за их лицами, когда они вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть. Выражения их лиц были столь же неоднозначными, как и их характеры.
Фюрно, презрительно поглядывавший свысока, словно заранее знал все ответы. Сокол Танаиса, с задумчивым, но почти ничего не выдающим взглядом прикрытых глаз, и Рэттрей, с бульдожьей мордой, застывшей в мрачной сосредоточенности. Больше всего ему, казалось, было трудно представить себе план сражения, изложенный на бумаге. Вступая в бой, он полагался на своё непреклонное упрямство, встречая то, что видел собственными глазами, до тех пор, пока не станет победителем или погибнет.