«Какую такую?» — хочется закричать. Но вместо этого внутри всё сжимается. Горло перехватывает, глаза начинает щипать. Я чувствую, как слёзы подступают к векам, но заставляю себя не моргать. Не сейчас.
— Обыкновенная, — выдавливаю сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Мама смотрит на меня, её губы дрожат. Она делает ещё шаг назад, будто боится прикоснуться. Слышу как Виталик за моей спиной ухмыляется шире, его глаза блестят, он явно наслаждается этой сценой. Я чувствую, как внутри поднимается волна ярости, но стараюсь держать лицо.
— Я видел, как тебя подвозил какой‑то парень, — голос Виталика просачивается в сознание, словно липкая грязь. — И, судя по тачке, он не бедствует…
Меня передергивает. Не даю ему закончить, внутри всё вскипает:
— Рот свой закрой! — выкрикиваю, резко разворачиваясь к нему. Голос дрожит от ярости, но я не отступаю.
— Не смей орать на меня, соплячка! — он выпрямляется, сжимает кулаки. В его глазах злорадная усмешка.
И в этот миг всё становится ясно. Это он. Он украл деньги и свалил всё на меня. С самого первого дня он только и делает, что портит наши отношения. До него у нас с мамой была идиллия, пусть не идеальная, но своя, тёплая. Мы ругались, конечно, но не так часто, как за последние месяцы. Она могла прикрикнуть, но это было редко. Чаще мы приходили к компромиссу, всё обсуждали. А теперь…
— Рита, прекрати! — мамин голос режет воздух.
— Мам, да открой ты глаза уже наконец! — срываюсь, потому что эта ситуация высасывает из меня последние капли терпения. — Да он же альфонс, лентяй и разгильдяй! Что ты в нём нашла? Разве ты не видишь, что он пользуется тобой? Вечно настраивает тебя против меня или наоборот… А‑а‑а, не важно! Даже тётя Валя и Вера заметили, какой он, а ты надела розовые очки и ничего не видишь! Ты понимаешь…
Не успеваю договорить. Мама резко вскидывает руку, и я чувствую жгучую, острую боль на щеке. Щека пылает, словно её опалило огнём. Из глаз непроизвольно брызжут слёзы. Прижимаю ладонь к горящей коже, смотрю на маму. Её лицо искажено гневом, губы дрожат, глаза полыхают.
— Не смей говорить ничего плохого про Витюшу! — шипит она, сжимая кулаки. — Он замечательный, а ты дрянь неблагодарная! Я тебя все эти годы растила, воспитывала, кормила, отглаживала, а ты мне в благодарность такое? Мне Витюша всё рассказал!
— Что именно? — выдавливаю хриплым голосом. Горло сдавило так, что слова едва просачиваются наружу.
— Не надо прикидываться дурочкой! Всё рассказал! Что это первый раз такое, что ты и украшения мои в ломбард сдала! — она выплёвывает слова, будто они обжигают ей язык. — Я воспитывала не такую дочь. Мне стыдно за тебя. Я не хочу тебя видеть.
— Что?.. — мой голос звучит глухо, словно доносится из‑под толщи воды. Мысли путаются, в голове белый шум.
— Уходи! — кричит она, и этот крик бьёт по нервам, как хлыст. — Пошла вон из дома!
Внутри что‑то ломается. Не просто обида, а целая стена, которую я месяцами выстраивала, чтобы защищаться, рушится в одно мгновение.
Я делаю шаг назад, потом ещё один. Руки дрожат, но я заставляю себя не разрыдаться. Не здесь. Не перед ними.
— Ты правда веришь ему? — спрашиваю тихо. — Ему, а не мне?
Она молчит. Только взгляд становится жёстче.
Виталик стоит позади, чуть в стороне. Его лицо, это маска холодной удовлетворённости. Он ждал этого. Он хотел этого.
— Хорошо, — говорю я, почти шёпотом. — Я уйду.
Она резко разворачивается и выходит из комнаты. Я остаюсь стоять, словно пригвождённая к месту. В ушах стучит кровь, перед глазами размытые пятна. Щека горит, слёзы катятся по лицу, но я даже не пытаюсь их стереть.
«Как такое могло произойти? — мысленно повторяю, пытаясь ухватиться за хоть какую‑то мысль. — Это же сон? Ведь сон?»
Взгляд скользит по разгромленной комнате, по разорванным страницам книг, по растоптанным цветам, по разбросанной одежде. Всё кажется чужим, нереальным. В груди ледяная пустота, в которой тонут последние остатки надежды.
По щекам безостановочно текут слёзы. Я вытираю их рукавом, но они всё равно просачиваются сквозь ресницы, капают на куртку. В этот момент сзади раздаются шаги медленные, нарочито размеренные. Затем противное, тягучее дыхание над самым ухом.
— А теперь проваливай, маленькая дрянь, — его голос сочится ядом.
Я резко оборачиваюсь. Перед глазами его лицо. Хитрое, самодовольное, с этой мерзкой полуулыбкой, от которой внутри всё скручивается в тугой узел.