Черт! Твою мать!
Беру пакет с продуктами, подхватываю её сумку, аккуратно хватаю Риту за запястье. Пальцы ледяные.
— Пойдём, — тяну её за собой.
Она не сопротивляется. Идёт послушно, словно кукла, которую ведут за ниточки. Это… пугает. Рита всегда бойкая, острая на язык, а сейчас будто вся погасла.
Шагаем молча. Я кошусь на неё: плечи опущены, голова склонена, волосы прилипли к влажным щекам. Хочется обнять, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо. Но боюсь спугнуть.
Заворачиваем к подъезду. Она даже не спрашивает, куда мы идём. Просто идёт. И от этой покорности внутри всё сжимается.
Открываю дверь, пропускаю её вперёд. В лифте она прислоняется к стене, закрывает глаза. Ресницы дрожат.
— Рита, — зову осторожно. — Расскажи, что случилось.
Она молчит. Только глотает слёзы, кусает губу.
Выхожу из лифта первым, держу дверь, жду, пока она шагнёт. В квартире включаю свет, снимаю обувь, помогаю ей разуться.
Иду ставить чайник, чтобы она согрелась. Выхожу в коридор, а она стоит на одном месте, всё так же безмолвна, словно внутри что‑то сломалось. Я смотрю на неё и сердце сжимается. Она словно не здесь, словно её сознание, где‑то далеко, за тысячи километров от этой тёплой квартиры, от моего взгляда.
Беру за руку и веду в гостиную на диван, достаю плед из шкафа. Обертываю её плечи, чувствую, как она вздрагивает от тепла ткани. Сажусь напротив, беру её ледяные руки в свои.
— Я здесь, — говорю твёрдо. — И никуда не уйду. Но мне нужно знать, что произошло.
Она медленно поднимает глаза. В них боль, страх, растерянность, бездонная пустота, в которой тонут отблески света. Губы дрожат, но слов нет. Только тихий, сдавленный всхлип. И что‑то ещё... Что‑то, от чего у меня внутри всё переворачивается.
Я не тороплю. Просто держу её руки, передаю тепло, жду. Знаю, что ей нужно дать время.
— Мама… — шепчет она. — Она выгнала меня.
Слова падают, как тяжёлые капли дождя. Я чувствую, как внутри всё сжимается, но держу её руки, не отпускаю. Пальцы Риты ледяные, дрожат в моих ладонях.
— Расскажи, — прошу тихо, почти беззвучно.
Она глотает слёзы, взгляд мечется по комнате, словно ищет точку опоры. Потом начинает говорить, сначала сбивчиво, потом всё быстрее, будто боится, что не успеет выпустить боль наружу.
Я слушаю, и внутри меня разгорается пожар. Гнев, жалость, растерянность, всё смешивается в один клубок.
Она обвинила меня в краже. В том, что я сдала её украшения в ломбард. Хотя я даже не знаю, где они лежат. А Виталик… он всё подстроил. Сказал, что видел, как я шла домой днём, хотя я была на работе. Мама даже не стала слушать. Она просто… просто выгнала меня.
Её голос срывается. Она закрывает лицо руками, плечи содрогаются от беззвучных рыданий.
Я молчу. Внутри буря. Хочется вскочить, рвануть к её маме, высказать этой женщине всё, что думаю. Но я остаюсь на месте. Потому что сейчас важнее не моя ярость, а то, чтобы Рита почувствовала: она не одна.
Осторожно притягиваю её к себе. Она сначала напрягается, будто не верит в тепло, а потом вдруг обессиленно опускается на моё плечо. Её слёзы пропитывают ткань рубашки, но мне неважно. Я обнимаю крепче, глажу по волосам, шепчу:
— Всё. Всё. Я здесь. Ты в безопасности.
Она всхлипывает, цепляется за мою руку, как за спасательный круг. И я чувствую, как во мне что‑то ломается, и тут же перерождается.
Мля... Как можно? Твою мать! Я не понимаю. Как можно так поступить с собственным ребёнком? Она же её дочь. Её девочка. А этот Виталик… мерзавец. Он явно специально всё подстроил, чтобы выставить её виноватой. А мама… мама просто поверила ему. Поверила тому, кто явно пользуется её доверием, а не родной дочери.
Гнев пульсирует в висках, но я глубоко вдыхаю, заставляю себя успокоиться. Сейчас не время для ярости. Сейчас время для тепла. Для надёжности. Для того, чтобы она почувствовала: есть место, где её ждут. Где её не выгонят.
Отпускаю её на секунду, чтобы взять плед, который упал, укутываю её плечи плотнее. Она поднимает на меня глаза мокрые, растерянные, и все такие же пустые.
— Я не знаю, куда идти, — шепчет.
— Ты никуда не пойдёшь, — говорю твёрдо. — Останешься здесь. У меня. Пока всё не уладится.
Она хочет возразить, но я качаю головой:
— Никаких «но». Это не обсуждается.
В её взгляде сомнение, страх, благодарность. Всё сразу. Она кусает губу, будто пытается найти слова, но их нет. Только слёзы, которые я осторожно стираю пальцами.