Я замираю от его голоса твёрдый, не терпящий возражений. Внутри всё сжимается. Я не готова к этому, к его решимости, к его настойчивости, к тому, как он безоговорочно берёт ситуацию в свои руки.
Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле.
— Сева… — начинаю я, но он делает шаг вперёд, сокращает расстояние, между нами.
— Никаких Сева, — качает головой. — Ты не одна. Помнишь? Я обещал, что не оставлю. И я не собираюсь нарушать обещание.
— Пожалуйста, — говорю я тихо, почти шёпотом, — не усложняй. Мне нужно… нужно самой разобраться.
— Ты можешь разобраться сама, — произносит он чётко. — Но ты не должна делать это в одиночку. Позволь мне помочь. Просто позволь.
В комнате повисает тишина. Слышно только тиканье часов на стене и шум проезжающих за окном машин. А я стою, глядя в глаза Севы, и понимаю: он не отступит. Не даст мне убежать. Не позволит спрятаться за привычными «я сама».
И в этот момент что‑то внутри ломается, не от отчаяния, а от странного, тёплого чувства, которое медленно разливается по венам. Он правда хочет помочь. Не из вежливости. Не из жалости. А потому что… потому что ему не всё равно.
Эта мысль бьёт сильнее, чем все мои страхи. Я пытаюсь ухватиться за привычную броню: «я справлюсь сама», «не хочу быть обузой», «это не его дело», но она крошится под напором одной‑единственной правды: ему не всё равно.
И это пугает.
Не потому, что я не хочу принять его помощь. Не потому, что не нуждаюсь в ней. А потому, что… как я могу впутать его в это? В мой хаос, в мои проблемы, в мою жизнь, которая сейчас похожа на разбитый стакан, острые края, осколки, кровь на пальцах.
А если он разберётся… что тогда? Где граница между «помочь» и «взять на себя»? Между поддержкой и грузом, который я переложу на его плечи?
Я боюсь не его. Я боюсь самой себя, той части, которая уже готова сдаться, опустить руки и прошептать: «Спаси меня». Потому что знаю: если скажу это вслух, если позволю ему войти в мой мир, всё изменится.
И я не уверена, что готова к этим изменениям.
Но ещё страшнее то, что другая часть меня тихая, почти неслышная уже шепчет: «Позволь ему». Она помнит его голос, когда он говорил «ты не одна», помнит тепло его руки на своём плече, помнит, как спокойно было в его объятиях. Она хочет верить, что есть люди, которые остаются. Что есть люди, для которых помочь не значит уйти, когда станет тяжело.
Я стою на краю этого противоречия: с одной стороны страх впустить кого‑то в свою боль, с другой отчаянная надежда, что он тот, кому можно довериться.
Глубоко вдыхаю. Выдыхаю.
— Спасибо большое, Сева, что помог, — стараюсь выглядеть уверенной. Он смотрит так, что внутри всё ёкает: строго, но в глазах тёплая искра. Как будто он один знает, что‑то, чего не знаю я. — Но я сама решу, — добавляю твёрже, чем чувствую на самом деле. — Позвоню подруге и переночую у неё.
— А дальше? — спрашивает тихо, но так, что мурашки бегут по спине.
Молчу. Пожимаю плечами, чувствуя себя пятиклассницей, которую учитель поймал на списывании.
Сева вздыхает, проводит рукой по волосам:
— Давай хоть завтраком накормлю. А то, чего голодной ходить. Заодно и подруге сразу позвонишь.
— О, и мне приготовь, а то я голодный! — раздаётся бодрый голос Вани. Он пристраивается у окна на кухне, широко улыбается.
— Обойдёшься, — бросает Сева через плечо, даже не оборачиваясь. — Мне тебя не прокормить. Да и привередливый ты, что фиг угодишь.
Ваня театрально хватается за сердце:
— Ну вот, а я думал, ты меня любишь!
— Люблю, но кормить не собираюсь, — парирует Сева, открывая холодильник.
— Давай я помогу, — делаю шаг к кухне.
— Сиди, — коротко бросает он, не глядя. Но в голосе ни капли резкости, скорее… забота. Такая, от которой почему‑то щемит в груди.
Иду к столу, сажусь на высокий стул у барной стойки. Наблюдаю, как Сева ловко достаёт продукты, ставит сковороду на огонь. Движения уверенные, плавные видно, что готовит не в первый раз.
— Кофе будешь? — спрашивает, не оборачиваясь.
— Буду, — отвечаю почти шёпотом.
Сева на секунду замирает, потом улыбается краешком губ, быстро. Добавляет ложку сахара, немного молока. Пододвигает чашку:
— Вот. Пей.
Беру её, грею ладони о тёплый фарфор. Делаю глоток и вдруг понимаю, что именно такой кофе я люблю. Откуда он знает?
— А что на завтрак? Я бы тоже не отказался от кусочка…
— На завтрак то, что я решу, — отрезает Сева, разбивая яйца в сковороду. — А тебе только воздух.