Первые месяцы после больницы были особенно тяжёлыми. Ева вроде пришла в себя, начала говорить, ходить, но по ночам… по ночам она кричала. Вскакивала, задыхалась от всхлипов, не могла понять, где она, что происходит.
И тогда я приходила к ней в комнату. Садилась на край кровати, гладила по руке, шептала что‑то успокаивающее. Мы включали телевизор и нарочито глупые комедии, дурашливые шоу, всё, что могло вызвать хоть тень улыбки. Иногда засыпали прямо перед экраном, и это было… хорошо. Потому что она хотя бы жила. Хотя бы на время переставала прятаться.
Сейчас Ева другая. Внешне. Волосы блестят, кожа сияет, в движениях лёгкость, которой давно не было. Она смеётся, шутит, накрывает стол, как будто ничего и не было.
Но я знаю её слишком хорошо. Знаю, что за этой улыбкой всё ещё прячется та боль. Что‑то осталось. Что‑то не до конца вылечено.
Когда мы болтаем, я вижу это в её глазах. В паузах между словами. В том, как она вдруг замолкает, будто слышит что‑то, чего не слышу я.
Мы делимся всем. Это наше правило — «никаких секретов». Но иногда я ловлю себя на мысли: а всё ли она рассказывает? Или оставляет самое тяжёлое глубоко внутри, чтобы не обременять меня?
— Рита, ты чего так смотришь? — Ева замечает мой взгляд, слегка хмурится. — Что‑то не так?
— Всё так, — улыбаюсь, стараясь, чтобы это звучало искренне. — Просто рада тебя видеть.
Она улыбается в ответ. Широко, по‑настоящему. И на секунду мне кажется может, всё действительно хорошо? Может, она и правда возвращается к жизни?
— Ну тогда ешь, — она пододвигает ко мне тарелку. — И рассказывай. Я знаю, у тебя что‑то случилось.
Вздыхаю. Конечно, она знает. Мы ведь не просто подруги. Мы две половинки одного целого. И если одна из нас болит, другая чувствует это даже без слов.
— Расскажу, — киваю.
Оглядываю комнату и сердце чуть теплеет. Всё так красиво украшено: на окнах кружевные снежинки, на полках маленькие ёлочные игрушки, будто случайно разбросанные сказочным ветром. В углу мерцает ёлка, не пышная, но уютная: серебристые шары, золотые колокольчики, гирлянда с тёплым, янтарным светом. Воздух пропитан запахом корицы и мандаринов. Здесь так… по‑новогоднему. Так уютно, тепло, правильно.
— Рит, а что произошло? — голос Евы тихий, но настойчивый. — Ты какая‑то потерянная сегодня. Расскажи.
И я рассказываю. Слова льются сами сбивчиво, неровно, то ускоряясь, то застревая в горле. Я не выбираю выражения, не сглаживаю углы. Мы с Евой никогда не хранили секретов друг от друга. Это наше правило. Наше спасение.
Это помогало. Выплеснуть накопившееся, поплакать, почувствовать, что ты не одна. Что кто‑то держит тебя за руку и не отпускает.
Я говорю и вдруг осознаю, что плачу. Не замечаю, как слёзы катятся по щекам, как голос дрожит. Но Ева замечает. Сразу.
Она молча поднимается, обходит стол, садится рядом и притягивает меня к себе. Обнимает крепко, так, как умеет только она.
— Ты остаёшься здесь сколько нужно, — говорит твёрдо, почти приказным тоном. — И даже не говори мне, что тебе неудобно, ты поняла меня?
— Да, но… — пытаюсь возразить, но она не даёт.
— Рита, никаких «но». Я тебя не брошу.
Она молчит. Не сыплет пустыми «всё будет хорошо». Не пытается сразу найти решение. Просто держит меня, гладит по спине, как когда‑то в больнице, когда я сидела рядом с ней, а она всхлипывала во сне.
— Я боюсь, — шепчу, наконец, уткнувшись в её плечо. — Боюсь, что всё развалится. Что я не справлюсь.
— Справишься, — отвечает уверенно. — Потому что ты не одна. И потому что я рядом.
Поднимаю глаза. Она смотрит на меня серьёзно, без тени сомнения. В её взгляде — та же сила, которую я видела, когда она сама боролась. Когда училась снова доверять миру.
— Ты говорила, что тебе вчера помог Сева. А что это за парень, Сева? — Ева слегка наклоняет голову, в глазах любопытство, но без навязчивости. Она просто хочет понять.
— В кофейне познакомились, — я перебираю пальцами край кофты, будто ищу в нём опору. — Он… добрый. И так заботится обо мне, что мне и приятно, и страшно одновременно.
Ева приподнимает бровь, но тут же её лицо озаряется лукавой улыбкой:
— Хм, надеюсь, он не маньяк.
Мы обе смеёмся громко, искренне. Потому что да, такая мысль меня и саму иногда посещала. Слишком уж он… внимательный. Слишком чуткий.
— Нет, он правда хороший, — говорю уже серьёзнее. — Заботливый. Вчера… он просто был рядом, когда я совсем расклеилась. Не задавал лишних вопросов, не давил. Просто успокаивал меня, пока я ревела, как ребёнок.