Это начинает бесить.
Где она? Почему не выходит на работу? Почему не отвечает на сообщения?
— Где ты, Цветочек? - Мысленно рычу от бессилия, пока еду на тренировку.
И вот, когда я вхожу в спортивный комплекс, сердце делает кульбит.
Я вижу Её... Мой Цветочек!
Она здесь.
Стоит в холле, в своём неизменном объёмном свитере серо-голубого цвета, который она вечно натягивает на пальцы, будто пытается спрятаться в нём целиком. Волосы, как всегда, кое‑как собраны в пучок, пара прядей выбилась, падает на щёку.
Внутри всё переворачивается. Воздух будто становится гуще. Я застываю, будто на полном ходу врезаюсь в невидимую стену.
Она. Рита. Цветочек.
Сколько дней я её не видел? Пять? Шесть? А кажется, что вечность.
Я каждый раз забегаю в ту кофейню, будто одержимый, всматриваюсь в лицо каждой девушки за стойкой, и каждый раз не она. В телефоне тишина. Ни сообщений, ни звонков. Только пустота, от которой скребёт в груди.
А она вот. Здесь. Живая. Целая.
Первая мысль, это подбежать, схватить за плечи, встряхнуть и спросить: «Где ты была? Почему не отвечала?»
Вторая, прижать к себе так крепко, чтобы почувствовать, что это не сон. Третья, просто стоять и смотреть, впитывать каждую черту, будто боюсь, что она снова исчезнет.
Но вместо того, чтобы сделать шаг я смотрю, как она стоит совсем рядом с директором, слишком рядом. Он что‑то говорит, она смеётся, запрокидывает голову, и этот её смех, звонкий, тёплый, будто ножом по сердцу. А он улыбается в ответ широко, по‑свойски.
Да кто он такой, чтобы вот так стоять рядом с ней? Шутить, смешить, ловить её улыбку?
Знаю, конечно, кто — наш спортивный директор. Он не старик, не немощный, он бывший хоккеист, мускулистый, высокий, с широкими плечами. Если бы не травма, до сих пор бы катался, набирал популярность, раздавал автографы. И сейчас, хоть и в костюме, хоть и за бумагами, но всё равно будто на льду: уверенный, ловкий, будто каждый жест просчитан.
А я? Я тоже не дохлик какой‑то, вполне себе хорошенький, спортивного телосложения: высокий, подкаченный, в общем, самый сок...
Хочется шагнуть вперёд, но стою. Молчу.
Только кулаки разжимаю и сжимаю снова, будто пытаюсь удержать себя на месте.
Как говорил Карлсон: Спокойствие, только спокойствие!
— Лозинский! Тренировка через десять минут, ты какого хрена тут стоишь? — голос Николаевича врезается в мои мысли, как лезвие.
Резко оборачиваюсь. Он смотрит строго, брови сдвинуты, в глазах явное недовольство.
— Уже иду, — выдавливаю из себя, но внутри всё кипит, так как идти мне хочется в другую сторону.
Бросаю последний взгляд туда, где только что стояли Цветочек и директор. Их уже нет, они направились к льду, о чём‑то непринуждённо переговариваясь. Она снова смеётся. Он что‑то говорит, наклоняясь к ней чуть ближе, чем нужно.
Что она здесь делает?
Я уже ничего не понимаю. А когда я что-то не понимаю, то меня начинает это раздражать.
Ненавижу это чувство, когда ничего не понимаешь. Когда картинка перед глазами есть, а пазл не складывается. Я привык держать всё под контролем, но сейчас полный хаос. И от этого внутри всё горит.
Глава 16. Рита
Чёрт, чёрт, чёрт!
Внутри сплошная метель. Не погода, а именно метель: вихри, порывы, сбивающие с ног. Сегодня первое личное собеседование с спортивным директором хоккейной команды. И меня колотит с самого утра, буквально до дрожи в пальцах.
Даже успокоительное выпила, но, кажется, толку ноль. Таблетки где‑то там, в желудке, а тревога вот она, прямо здесь, под кожей, пульсирует, стучит в висках.
А вдруг не потяну? А вдруг спросят что‑то, на что я не смогу ответить? А вдруг…
Глубоко вдыхаю. Выдыхаю. Снова вдыхаю.
Стою как дура у ледового дворца. И не могу сделать шага. Ноги будто вморожены в асфальт.
Дядя Вова с Евой подвезли меня до места, а сами поехали к психологу. После того повторного похищения на базе отдыха Ева словно замкнулась в себе.
Уже неделя прошла, а она всё такая же. Сидит, уставившись в одну точку, почти не ест, изредка плачет беззвучно, так, что даже плечи не вздрагивают. Однажды нам чудом удалось уговорить её съесть пару ложек супа, и на том спасибо. А раньше… раньше она светилась. Начинала заново жить на полную, смеялась громко, заразительно, снова начинала придумывать какие‑то безумные планы, смотреть на мир так, будто он только для неё и создан.