— Давай сегодня в восемь? — спрашивает он с надеждой.
Глаза бегают, будто пытаются прочесть ответ раньше, чем я его произнесу. А я… я снова торможу. Снова не могу просто сказать да, хотя внутри всё кричит.
— Я… Я напишу тебе, если буду свободна, — выдавливаю из себя, и тут же мысленно бьюсь головой о невидимую стену.
Боже, что я несу? Почему не могу просто согласиться?
Это и называется женская логика, усмехаюсь про себя. Уйти от прямого ответа, но в душе на все вопросы твёрдо сказать да.
Ты хочешь пойти со мной на свидание? — Да.
Я тебе нравлюсь? — Да.
Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — Да, чёрт возьми. Я хочу.
Но мои мозги, похоже, остались где-то там на трибунах ледового дворца, когда я сегодня увидела Севу. Когда сердце пропустило удар, а в голове стало пусто‑пусто, будто кто‑то выключил все мысли.
Он молчит. Ждёт. Надеется.
— Сева, мне пора, — произношу чуть слышно, сама не веря, что говорю это. Он неохотно отпускает мою руку, будто каждое прикосновение для него на вес золота. Опускает голову, плечи чуть опускаются, и он тяжело вздыхает. Молча разблокирует дверь. Я выбегаю на улицу. — До вечера! — бросаю ему, резко закрывая дверь.
Смотрю и сердце делает кульбит. На его лице расцветает улыбка. Широкая, искренняя, почти мальчишеская. И я понимаю, что он всё понял. Я только что дала понять, что согласна.
***
Когда я переступаю порог дома, в коридоре застыла Лидия Ивановна. Такая бледная, что кажется вот‑вот растает в полумраке. На ней буквально лица нет, а в глазах целая бездна невысказанного.
— Лидия Ивановна, здравствуйте! Что случилось? — спрашиваю, и голос будто врезается в густую тишину.
Она не отвечает. Только взгляд мечется: то на лестницу, ведущую наверх, то на меня. В этом молчании больше, чем слова. В этом взгляде целый крик.
— Там, Ева… — наконец выдавливает она, и фраза повисает, как оборванная струна.
Я не жду продолжения. Ноги сами несут меня наверх. Дверь в комнату Евы нараспашку. И внутри… Внутри хаос. Вещи разбросаны, словно кто‑то яростно пытался разорвать саму тишину. А в центре этого безумия Ева. Сжалась в комок, как будто хочет стать невидимой. Только тихие всхлипы прорываются сквозь эту странную, тяжёлую тишину.
— Евушка, это я, — произношу тихо, почти шёпотом, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Хотя глаза уже щиплет от слёз, я держу себя в руках.
Опускаюсь на пол, устраиваюсь поудобнее и бережно кладу голову Евы к себе на колено. Начинаю легонько поглаживать её по волосам, медленно, размеренно, словно пытаюсь этим движением успокоить и её, и себя.
— Рит, я так больше не могу… — доносится едва слышно. Но я слышу. Чёрт возьми, я слышу каждое слово, каждое всхлипывание, каждый прерывистый вздох.
Внутри всё сжимается. Нет. нет. Нет... Ты должна справиться. Ты должна жить. Ты не можешь так… Это неправильно.
— Ева, у тебя есть мы. — Делаю глубокий вдох, сглатываю ком, застрявший в горле. — Ты справишься, а мы тебе поможем. Обязательно поможем.
Слёзы тихо стекают по щекам, но я не останавливаюсь, а продолжаю гладить её по голове, шепчу что‑то бессвязное, успокаивающее. Каждое слово, каждое прикосновение, как попытка склеить разбитое. В груди острая, ноющая боль за неё, за эту сгорбившуюся, измученную фигуру в моих руках.
Мы сидим так полтора часа. Постепенно дыхание Евы становится ровнее, плечи расслабляются, и она наконец засыпает. Я осторожно подкладываю под её голову подушку, накрываю мягким пледом, замираю на мгновение, глядя на её умиротворённое лицо.
А потом тихо встаю и спускаюсь вниз к Лидии Ивановне.
— Как она? — Лидия Ивановна резко оборачивается, едва я переступаю порог кухни. Её пальцы судорожно сжимают край фартука, глаза широко раскрыты, в них плещется неподдельный ужас, будто она боится услышать худшее.
— Уснула… — выдыхаю, опускаясь на стул.
— Я тебе чай сделала… и покушать разогрела… — голос Лидии Ивановны дрожит. Она не смотрит на меня, суетливо переставляет чашки, и я вижу, как подрагивают её руки. Одна чашка едва не скользит по блюдцу, она ловит её в последний момент, шумно выдыхает.
— Спасибо, Лидия Ивановна… — пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Улыбка получается кривой, жалкой. Провожу рукой по лицу, смахиваю невидимую пыль, хотя на самом деле прячу слёзы.