Молчание давит, заполняет кухню, как густой туман. Я чувствую, как внутри всё скручивается в тугой узел.
— Может, поешь? — Лидия Ивановна осторожно присаживается напротив, кладёт ладони на стол. Они всё ещё дрожат.
Киваю, но не трогаю еду. Всё кажется таким… неправильным.
— Мы что‑нибудь придумаем, — шепчу скорее себе, чем ей. Голос звучит глухо, будто из‑под толщи воды. — Обязательно придумаем…
Лидия Ивановна кивает, но я вижу она не верит. Её глаза снова наполняются слезами, она быстро моргает, отворачивается к окну. Плечи вздрагивают, она прячет лицо в ладонях.
Я протягиваю руку, осторожно касаюсь её запястья. Кожа холодная, почти ледяная.
— Мы справимся, — повторяю, сама не зная, кого убеждаю её или себя.
Она поднимает на меня взгляд, но ничего не говорит, только аккуратно сжимает мои пальцы.
Мы молчим.
В коридоре резко хлопает дверь, звук отдаётся в тишине, как выстрел. Слышны тяжёлые, размеренные шаги, и через мгновение на кухне появляется дядя Вова. Лицо бледное, под глазами тёмные круги, будто он не спал неделю.
— Где Ева? — выдыхает он, едва переступив порог. Голос прерывистый, будто он бежал всю дорогу. Грудь тяжело вздымается, плечи опущены под невидимой тяжестью.
— Она спит, — отвечаю тихо, чувствуя, как в груди снова сжимается узел.
Дядя Вова медленно опускается на стул. Движения скованные, будто каждое даётся с усилием. Закрывает глаза, запрокидывает голову. На лице не просто усталость. Это изнеможение, пропитанное виной, которое видно даже в складках кожи, в дрожащих ресницах.
Молчание длится несколько секунд, долгих, тягучих. Потом он резко открывает глаза, смотрит на меня. Взгляд как оголённый провод: в нём и отчаяние, и слабая, почти призрачная надежда.
— Я решил увезти Еву на пару недель в другую страну, — говорит, кладя ладони на стол. Пальцы подрагивают, будто пытаются ухватиться за что‑то реальное. — Психолог сказал, что смена обстановки и окружения должна помочь… — голос срывается на полуслове. Он замолкает, сглатывает, потом добавляет почти шёпотом: — Хотя я уже ни на что не надеюсь.
Лидия Ивановна молча ставит перед ним чашку с горячим. Она не говорит ни слова, но её взгляд тёплый, сочувствующий будто обнимает его невидимыми руками.
— Рита, ты можешь жить здесь сколько нужно, — произносит дядя Вова, переводя взгляд на меня.
— О, не переживайте, — стараюсь улыбнуться, но губы не слушаются. — Мне на работе должны дать комнату в общежитии, поэтому я перееду в ближайшие дни.
Он кивает, на мгновение прикрывает глаза. Потом поднимает голову, и на лице проступает слабая, вымученная улыбка.
— Это тоже хорошо, — говорит тихо, но в голосе слышится облегчение. — Но ты всё равно можешь здесь остаться… на то время, на которое нужно.
— Хорошо, спасибо большое, дядя Вова, — отвечаю, чувствуя, как к горлу подступает комок.
В кухне снова повисает тишина. Я смотрю на дядю Вову, на его сжатые кулаки, на Лидию Ивановну, которая тихо гладит его по плечу. И понимаю, что не должно быть так.
— Как собеседование? — неожиданно спрашивает дядя Вова, и в его голосе проскальзывает искренний интерес, будто он на мгновение отстраняется от собственной боли.
— Меня взяли… и познакомили с командой, — отвечаю, невольно смущаясь. Улыбка сама появляется на лице, но она какая‑то робкая, будто боится показаться неуместной в этой атмосфере.
— Я поздравляю тебя, Рита, — он наклоняется чуть вперёд и крепко сжимает мою руку. Тепло его ладони пробивается сквозь оцепенение. — Ведь мечты должны сбываться. А ты как никто другой заслуживаешь этого.
Я киваю, пытаясь удержать эту улыбку, но внутри всё сжимается.
Наверное…
Но ещё как никто другой Ева заслуживает нормальной и спокойной жизни. Переживания за неё накатывают волной я чувствую, как дрожат пальцы, как трудно становится дышать ровно.
Не могу больше держать это в себе. Слова вырываются сами, сбивчиво, с надрывом.
— Дядя Вова, она сказала… она сказала, что больше не может. Что всё бессмысленно. Я не знаю, как ей помочь, но понимаю она на грани.
Он замирает. Лицо становится ещё бледнее, если это вообще возможно. Лидия Ивановна, стоящая рядом, тихо охает и прижимает ладонь к груди. Они слушают меня молча, не перебивая, но в их взглядах ужас, боль и отчаянная попытка осознать услышанное.
Тишина длится несколько долгих секунд. Потом дядя Вова резко встаёт, стул с грохотом отлетает назад.