Он резко встает и уходит в кабинет, и через стену доносится звук набираемого номера, отрывистые фразы: «Да, срочно… завтра… любой рейс…»
Я остаюсь на кухне с Лидией Ивановной. Она молча наливает мне ещё чай, руки всё ещё дрожат.
— Всё будет хорошо, — шепчу я больше для себя, чем для неё. — Должно быть хорошо.
Я безусловно поддерживаю решение дяди Вовы. Потому что вижу: другого выхода просто нет. Ева… она словно погасла изнутри. Её глаза, как два потухших огонька, в которых больше нет ни тепла, ни любопытства, ни жизни. А ведь ещё две недели назад она смеялась, шутила, строила планы…
Смена обстановки, это шанс. Маленький, хрупкий, но всё же шанс. Может, там, вдали от всего, что её душит, она сможет начать жить. Может, солнце, море, новые звуки и запахи разбудят в ней то, что сейчас спряталось так глубоко, что даже она сама не может до этого дотянуться.
Глава 20. Рита
Рита: Сева, извини, но сегодня не получится.
Сева: Хорошо. Помощь нужна?
Рита: Нет
Сева: Я могу помочь. Ты напиши и я сразу приеду
Рита: Хорошо, спасибо)
Сева: Пока не за что, я же ещё ничего не сделал.
Сева: Ты отдыхай
Сева: Сладких снов, Цветочек (сердечко)
Рита: Доброй ночи!
Если честно, то после случившегося мне совсем не хотелось никуда ехать. Я провалилась в сон ещё вечером, едва добравшись до кровати, а проснулась от резкого звонока будильника.
Раннее утро выдалось хмурым и морозным. Вместе с Лидией Ивановной мы провожали Еву и дядю Вову в аэропорт. Ева лишь грустно улыбнулась на прощание, когда садилась в автомобиль.
После скромного завтрака с чашкой обжигающего чая я взялась за дела. Мне необходимо было составить анкеты для ребят из команды, распечатать их и съездить на работу.
Шагая по заснеженной тропинке, вдруг вспомнила, что совсем забыла написать Севе. Не спросила, во сколько сегодня тренировка. Вот я балда! А ледовый дворец уже виднелся впереди, так как его стеклянные фасады, обрамлённые белоснежными сугробами, виднелись из любой части парка.
Дорога от автобусной остановки до ледового дворца шла через центральный парк. Сегодня всё утопает в снегу, парк превратился в настоящую зимнюю сказку. Ветви деревьев припорошены белоснежным пушистым покрывалом, дорожки укрыты нетронутым снегом, а в воздухе кружатся лёгкие снежинки. Я заворожённо любуюсь этой красотой, забывая обо всём на свете… и не замечаю, как врезаюсь в чью‑то широкую спину.
— Ой… И‑извините, — выдавливаю из себя, чувствуя, как щёки заливает румянец. А ко мне поворачивается… — Ваня?!
— Вроде с утра был я, — он широко улыбается, раскидывает руки в стороны и надвигается на меня.
— Маргарита Николаевна, дай я тебя обниму!
— Ваня, отпусти. Ты меня задушишь, — смеюсь я, пытаясь вырваться из его медвежьих объятий.
— Ой, да я же по‑дружески, — не перестаёт улыбаться он.
Ваня такой светлый, искрящийся, будто солнце в летний полдень. Вечно на губах улыбка, в кармане свежая шутка, в глазах озорной блеск. Кажется, что этот парень просто рождён, чтобы заряжать всех вокруг своим неугасимым оптимизмом. Он шутит и все взрываются хохотом, он подмигивает и даже самые хмурые лица расплываются в улыбке.
Но если присмотреться... Если заглянуть глубже, за эту блестящую маску беззаботности, можно увидеть то, что он так старательно прячет. В глубине его глаз тихая, почти незаметная грусть. Она не кричит, не бьёт в набат, а просто живёт там, как тень, которую не может разогнать даже самый яркий свет.
Хотя, может быть, я ошибаюсь?
Но вот это сочетание безудержного веселья снаружи и тихой печали внутри делает его таким по‑настоящему живым, таким настоящим.
— А ты на тренировку к нам? — спрашивает Ваня, вырывая меня из мыслей.
— А? Да, только я не знаю, во сколько она у вас.
— Где‑то… — он делает паузу, смотрит на наручные часы, — через двадцать минут. Поэтому надо поторопиться.
— Тогда пошли! — улыбаюсь я.
Мы быстро доходим до ледового. У входа прощаемся: мне нужно к Григорию Дмитриевичу, а Ване на тренировку. Он машет мне на прощание, а я смотрю, как он спешит к дверям, и невольно улыбаюсь.
Я иду в кабинет Григория Дмитриевича и очень жду положительный ответ. Ведь комната в общежитии, это не просто четыре стены и кровать. Это шанс перестать чувствовать себя вечной должницей перед дядей Вовой и Евой. Перед людьми, которые уже столько для меня сделали, что подсчитать невозможно.