Врач ушел.
Через десять минут капитан Памфил услышал шум.
Множество голосов призывали взяться за оружие, а один матрос крикнул:
— Да здравствует Поликар! Долой капитана Памфила!
Капитан решил, что пора ему показаться. Он встал из-за стола, сунул за пояс пару пистолетов, зажег свою носогрейку, что делал лишь в сильный шторм, взял сплетенную с особой тщательностью парадную плетку, которой пользовался в незабываемых обстоятельствах, и поднялся на палубу, где уже начался мятеж.
Капитан Памфил ходил среди разделившейся на группы команды, поглядывая направо и налево, чтобы узнать, есть ли среди его людей хоть один наглец, который осмелится с ним заговорить. Постороннему показалось бы, что капитан Памфил совершает обычный обход, но для команды «Роксоланы», давно с ним знакомой, это было совсем другое дело. Все знали: если капитан Памфил не произносит ни слова — это верный признак, что он готов взорваться, а сейчас его молчание было устрашающим. Наконец, сделав два или три круга, он остановился перед своим помощником, казавшимся не менее других причастным к восстанию.
— Поликар, друг мой, — спросил он. — Можете ли вы сказать мне, какой ветер дует?
— Но, капитан, — ответил Поликар, — ветер… Вы сказали… ветер?
— Да, ветер… какой он?
— Право, не знаю, — признался Поликар.
— Что ж, тогда я вам это скажу!
И капитан Памфил с невозмутимым спокойствием стал изучать темное небо, затем, протянув руку по направлению ветра, по матросской привычке свистнул и, наконец, повернувшись к своему помощнику, продолжил:
— Так вот, Поликар, приятель, я сам скажу вам, какой сегодня ветер дует: ветер порки.
— Я об этом догадывался, — сказал Поликар.
— А теперь, любезный Поликар, сделайте одолжение, скажите мне, что сейчас посыплется?
— Что посыплется?
— Да, градом.
— Право, не знаю, — ответил Поликар.
— Так это будут удары линьком, мой милый, удары линьком. Поэтому, если ты боишься дождя, Поликар, друг ты мой, живо убирайся в каюту и не выходи оттуда, пока я тебе не прикажу; ты меня понял, Поликар?
— Понял, капитан, — сказал Поликар, спускаясь по трапу.
— До чего умен этот парень, — прибавил капитан Памфил.
Затем он еще два-три раза обошел палубу кругом и остановился перед плотником, державшим в руке пику.
— Здравствуй, Жорж, — обратился к нему капитан. — Что это у тебя за игрушка, друг мой?
— Но, капитан… — пробормотал плотник.
— Господи помилуй, да это же моя трость для выколачивания пыли.
Плотник выронил пику; капитан подобрал ее и переломил пополам, как будто это был ивовый прутик.
— Мне все ясно, — продолжал капитан Памфил. — Ты собирался выбить пыль из своей одежды. Прекрасно, друг мой, прекрасно! Чистота — половина добродетели, как говорят итальянцы.
Он знáком подозвал двоих подручных.
— Эй, вы, идите сюда, возьмите каждый по этой тросточке и хорошенько выбейте пыль из куртки бедняги Жоржа, а ты, Жорж, мальчик мой, оставь свое тело внутри, прошу тебя.
— Сколько ударов, капитан? — спросили подручные.
— Да по двадцать пять с каждого.
Приговор был приведен в исполнение, подручные действовали поочередно и размеренно, как пастухи Вергилия; капитан считал удары. На тринадцатом Жорж лишился чувств.
— Хорошо, — сказал капитан. — Отнесите его в койку. Остаток он получит завтра: каждому по заслугам.
Приказ был исполнен. Капитан сделал еще три круга и в конце концов остановился рядом с матросом, крикнувшим: «Да здравствует Поликар! Долой капитана Памфила!»
— Ну, как поживает твой прелестный голосок, Гаэтано, дитя мое? — спросил капитан.
Гаэтано хотел ответить, но, как ни старался, из его горла выходили лишь невнятные и всхлипывающие звуки.
— Черт возьми! — воскликнул капитан. — Мы потеряли голос. Гаэтано, мальчик мой, это опасно, если не заняться лечением. Доктор, пришлите-ка мне четверых лекарских учеников.