Четыре человека по указанию доктора приблизились к Гаэтано.
— Идите сюда, милашки мои, — позвал капитан, — и в точности исполняйте приказ: возьмите веревку, перебросьте ее через блок и одним концом обвяжите шею этого честного парня вместо галстука, а за другой конец тяните до тех пор, пока наш приятель не поднимется на высоту в тридцать футов; вы его оставите в таком положении на десять минут, а когда опустите, он будет болтать не хуже дрозда и заливаться скворцом. Поживее, милашки мои.
Расправа началась и свершилась в полном безмолвии. Сам капитан Памфил так внимательно наблюдал за казнью, что дал погаснуть своей носогрейке. Через десять минут безжизненное тело мятежника упало на палубу. Доктор, подойдя к нему, убедился, что матрос действительно мертв; тогда ему привязали одно ядро на шею и два — к ногам, после чего бросили тело в море.
— А теперь, — сказал капитан Памфил, вынув изо рта погасшую трубку, — отправляйтесь все вместе зажечь мою трубку, и пусть мне ее принесет только один из вас.
Матрос, стоявший ближе других к капитану, выказывая ему глубочайшее уважение, принял из рук начальника протянутую им святыню, затем в сопровождении всей команды спустился по трапу в твиндек, оставив капитана наедине с доктором. Мгновение спустя появился Двойная Глотка с зажженной трубкой.
— Ах ты разбойник! — воскликнул капитан. — Чем ты занимался, пока эти честные парни прогуливались по палубе, беседуя о своих делах? Отвечай, негодник!
— Признаюсь, — ответил Двойная Глотка, взглянув на капитана и увидев, что опасаться нечего, — я обмакивал хлеб в похлебку, чтобы узнать, хороша ли она на вкус, и пальцы в соус, проверяя, в меру ли он посолен.
— Ну, что ж, шалопай, возьми себе лучшую часть похлебки и лучший кусок из кастрюли, остальное скорми моей собаке. Что касается матросов, то в течение трех дней они будут сидеть на хлебе и чистой воде, это предохранит их от цинги. Пошли обедать, доктор.
И капитан, спустившись в свою каюту, приказал поставить прибор для гостя и продолжал есть свежую треску с таким видом, словно между первым и вторым блюдом ничего не произошло.
Встав из-за стола, капитан снова поднялся на палубу для вечернего обхода. Все было в полном порядке: вахтенный матрос — на своем месте, рулевой — у штурвала, впередсмотрящий — на мачте. Бриг шел под всеми парусами, честно делая свои восемь узлов. Слева лежала Ньюфаундлендская банка, справа — залив Святого Лаврентия; дул вест-норд-вест, обещавший продержаться; таким образом, можно было рассчитывать на спокойную ночь после бурного дня. Спустившись в каюту, капитан снял сюртук, закурил трубку и встал у окна, глядя то на табачный дым, то на струю за кормой судна.
Капитан Памфил, как мог судить о нем читатель, обладал скорее своеобразным умом, чем поэтическим и живым воображением, однако он был настоящим моряком, и сияние луны, в прекрасную ночь серебрившей океанские волны, не могло не заставить его отдаться мечтательности, к какой располагает всех моряков стихия, среди которой они обитают; он провел таким образом около двух часов, наполовину свесившись из окна, не слыша ничего, кроме плеска волн, не видя ничего, кроме косы Сент-Джонс, таявшей на горизонте, словно морской туман. Внезапно он почувствовал, что его крепко схватили за ворот рубашки и за штаны; в то же время две руки, столь вольно с ним обращавшиеся, использовали его тело как рычаг: одна надавила, другая приподняла, и ноги капитана Памфила, оторвавшись от земли, тотчас поднялись выше его головы. Капитан хотел позвать на помощь, но не успел; едва он открыл рот, особа, проделавшая над ним этот странный опыт, нашла угол наклона туловища капитана достаточным и отпустила одновременно воротник и штаны. Капитан Памфил, повинуясь не по своей воле законам равновесия и притяжения, почти отвесно нырнул головой вниз и исчез в струе за кормой «Роксоланы», продолжавшей легко и быстро идти, не подозревая, что она утратила своего капитана.
На следующее утро, поскольку капитан, против обыкновения, не совершил обхода палубы, в десять часов доктор вошел в его каюту и обнаружил, что она пуста. Мгновенно среди команды распространилась весть об исчезновении хозяина; командование судном по праву переходило к помощнику, поэтому Поликара вытащили из каюты, где он послушно сидел под арестом, и объявили его капитаном.
В первую очередь новый командующий приказал выдать каждому порцию трески, двойную порцию водки, а Жоржу — причитающиеся ему двадцать ударов палкой.
Через три дня после описанного нами события никто на борту «Роксоланы» и не вспоминал о капитане Памфиле, словно этот достойный моряк никогда не существовал.