Аппендикс мне уже удалили… Да и зачем лишнюю инфекцию в операционную вносить?
Котеночкин не ожидал такого оборота, запнулся, потом принялся энергично убеждать:
— Ну что ты, Саша! Когда ты еще такое увидишь? Тем более сам флагманский медик Петров делает операцию, а он у стола — бог!
При упоминании фамилии Петрова я невольно улыбаюсь. Щупленький человечек, шустренький, с вихрастым, растрепанным пробором на розовенькой голове, оттопыренными ушами и удивительно детскими глазами. Излучение добра. Не обидел бы мухи, ежели бы та не переносила инфекцию. За чистоту и соблюдение санитарных норм борется, не зная устали. Оптимист с хорошо развитым чувством юмора. Очень интересный собеседник, любознательный от природы.
В Африке многим из нас подарили рога антилопы. Ему не подарили. Очень расстроился. Просил, буквально канючил:
— Всем дали роги, мне не дали роги. Дайте мне роги! Менялся на кораллы, рапаны, страусиные яйца… К концу похода собрал в своей каюте восемь разновидностей рогов, чем искренне гордился.
— Эти начальнику медслужбы подарю, эти коллегам в госпитале, эти соседу…
Достал рогами всех так, что ему посулили собственные — после похода. Шутя посулили, но попали в точку. Возвратившись в базу, Петров получил письмо от жены, вернее, уже от бывшей жены. Ушла к другому медику, тоже майору, но сухопутному. Пришел в кают-компанию удивленно-веселый!
— Ну надо же, Володин оказался прав! Не прошло бесследно мое последнее увлечение.
— Неужели теперь не выбросишь? — забросил удочку капитан-лейтенант Асеев, в надежде, что и ему кое-что перепадет.
— Выбросить не выброшу, а дарить буду. Такому подарку цены нет: рога от рогоносца. В этом что-то есть. Обязательно раздарю. Помнить будут.
Но это все еще впереди, а сейчас и майор Петров, и Котеночкин, и Гребенюк — начальник медслужбы корабля — парятся в операционной, решают судьбу старшины Слепенкова.
Я их всех отчетливо представляю: в зеленых халатах, в бахилах, масках. Поход сблизил нас, тем более что продовольственники и медики работают рука об руку. Хочется взглянуть, какие у них сейчас лица. Обычно они весело-ироничные.
Котеночкин наседает:
— Представляешь, тебе предлагают заглянуть вовнутрь человека. Че-ло-ве-ка! А ты еще ломаешься!
— Ну ладно! Если ты так настаиваешь, я иду. Готовь маску и бахилы!
В ответ вежливое напоминание:
— Санитар с баллончиком у входа в холодильные камеры ждет… Уж распорядись там…
Закутали в халат, надели маску, перчатки и бахилы, ввели в операционную. На столе лежит старшина — обычно крикливый и веселый Слепенков, сейчас — бледный с синими губами. Его держит за руки санитар, старшина 1-й статьи Владимирский, и уговаривает, как ребенка:
— Ну потерпи, Слава! Немного осталось. Сейчас зашивать будем!
Петров и Гребенюк, склонившись, колдуют над ним. Котеночкин сидит в стороне, довольный.
Я чуть не выругался. Вот, стервец, ни черта не делает, а квасу ему подавай! Демонстративно развернулся и вышел из операционной. Через десять минут вышли все остальные. Лица довольные, так и сыпят латынью. Еще бы, за весь поход — первая операция. Котеночкин просто светится. Прочитав на моем лице все, что я хотел сказать, он поспешил меня опередить:
— Уважаемые коллеги! Александр Егорович по случаю напряженнейшей работы нашего славного коллектива собственноручно доставил эту бутыль сюда!
И сдернул простынку с запотевшей емкости литров на пятнадцать.
«Ну и жук! — промелькнуло у меня, — И здесь обманул! Ничего себе баллончик!»
Но ничего не поделаешь: пока я соображал, Владимирский и Гребенюк налили в кружки квас, а Петров торжественно произнес:
— Поднимаю этот тост за стоматолога Котеночкина, который сегодня нам просто-напросто утер нос!
Все разом выпили. Я думал, что заслуга Котеночкина состояла в обеспечении медиков квасом, а оказалось все серьезнее. Ни Петров, ни Гребенюк не смогли найти у Слепенкова аппендикс — случай, как говорят врачи, аномальный. Котеночкин каким-то образом отыскал его в минуту. Остальное было делом техники, и стоматолог вполне заслуженно удалился травмировать интенданта просьбами о квасе.
«Ну что же, Котеночкин есть Котеночкин!» — как о чем-то само собой разумеющемся подумал я, вглядываясь в добродушное лицо бородача.