— Думаешь — зачем я тебе это все сливаю? — Под тяжелым взглядом Лукенича Виноградов почувствовал себя голым — от задницы до мозговых, лишенных черепа, извилин.
— Хм-м…
— Потому, что копию личного дела Гутмана из комитетских архивов еще год назад заполучил Тамарин. Чем я и пользовался, пока мог, пока считал целесообразным.
— Ребята из Большого дома думали, что он работает на них… Тамарин считал, что он работает на него…
— А в действительности он работал на всех сразу. Но в первую очередь на себя, разумеется.
— За что конкретно его убили?
— Не важно. Дал, наверное, повод… Или просто надоел!
В принципе, судьба двойных агентов редко бывает благополучной. Если судить по шпионским романам.
— А Петрова?
— Судя по всему, журналиста застрелили, потом сработала мина в машине…
— Часовая? — понимающе кивнул Виноградов. Все-таки нет же еще приборов для чтения мыслей! Или есть?
— Может быть… Или с вибродетонатором. Много всяких способов. Не в этом суть! — На миг глаза майора покрылись поволокой: очевидно, нахлынули сладкие воспоминания о где-то когда-то учиненных взрывах. — Главное, что задачу они выполнили… к сожалению.
— Ну и зачем тогда исполнителя на тот свет отправлять? Я понимаю — киллеров, они долго не живут, но Петров — не рядовой боец…
— Да не такой уж он и штучный экземпляр!
— И все-таки.
— Значит, предпочли перестраховаться. Может, я где-то прокололся…
— Такое тоже бывает?
— Напрасно иронизируешь! Я списки пассажиров брал, по судну болтался… Вот товарищ чекист и предпочел на всякий случай — хлоп! И тебя в свидетели вытащил, и меня… Более того, твоими же руками дело замял: профессионально, по-милицейски. Нет?
— Ты тоже участвовал.
— То-то и оно! Но господин Тамарин решил, судя по всему, что береженого Бог бережет… И Коротких тоже — хлоп! Кто следующий?
— Хотелось бы без меня.
— Смотри… Как получится.
— Есть предложения?
— Самые элементарные. Про нашу встречу и вообще про меня — язык за зубами. Если что — приезжал долг отдать, в валюте, которую на «Шолохове» по пьянке занял…
— Принимается. Сколько?
— Марок… сорок? Не очень много вроде, но и ощутимо.
— Дальше?
— Вот телефон. Запомни, потом уничтожь.
— Уже запомнил. — Виноградов вернул бумажный клочок.
— Хорошо. Забыл, что беседую с профессионалом! По этому номеру трубку могу взять только я — или никто. Сам не представляйся, узнаю по голосу. Меня тоже не называй. Лишней информации не надо, только время и место встречи. Причем время говори — на три часа позже фактического.
— Зачем?
— Чтоб не успели, если что, организовать какую-нибудь пакость.
— Это ясно! Звонить зачем?
— Только в случае, если на тебя кто-нибудь выйдет. Не важно кто — лучший друг, начальник, приятели твои с «Динамо»… Жена, любовница… Любой, кто заинтересуется всей этой историей! Под любым соусом! Линию поведения выбирай сам — главное, сообщи мне: кто? когда?
— Зачем?
— Что — зачем?
— Господи! Зачем мне это нужно? Мамочка, роди меня обратно…
7
Три пары железных сапог истопчешь,
Три посоха чугунных изломаешь,
Три просвиры каменных изгложешь
Прежде, чем найдешь меня, добра молодца!
За ночь подморозило, и трасса на всем протяжении до Выборга была покрыта мелким крошевом еще не начавшего таять льда. Кое-где колесам вообще было не за что уцепиться, машины теряли управление, и Виноградов, миновав едва ли половину пути, уже несколько раз встречал на обочинах сошедших с дистанции собратьев: одни пытались справиться сами, другие дожидались грузовика помощнее, чтобы вытащиться из канавы… Неподалеку от Белоострова, по-видимому, все закончилось еще хуже: вокруг голого автомобильного брюха и задранных к небу покрышек суетились врачи и несколько человек в милицейской форме.
Шоссе было на удивление пустынным, а может быть, так только казалось из-за докучливого тумана — решавшиеся на обгон машины всего на мгновение возникали слева или справа, чтобы затем исчезнуть за серой пеленой. Тех, кто шел впереди и сзади, видно не было, а на встречных внимания уже не хватало: приходилось во все глаза следить за дорогой. Неуверенность водителя передавалась и «пятерке», поэтому Владимир Александрович даже выключил магнитолу. Вцепившись в кожаный обод руля, он напряженно вслушивался в мерный рокот двигателя. Две заповеди — не газовать и не совершать резких маневров… Как в жизни…