Сияющий, невыразимой красоты фиолетовый луч сверкнул между опять повернувшимися с легким треском конусами. И тотчас же вспыхнула изоляция на проводах, уходящих под потолок, горящими хлопьями падая на пол. Блестящая поверхность конусов потускнела, потом почернела, как вороненая сталь.
Сенатор почувствовал, как крупные капли пота скатились с его лба. Горбун же бессильно опустился на стул, со стоном закрыв руками исказившееся лицо.
Аутсон решил испробовать последнее средство.
— Если вы уступите нам свои чертежи, — закричал он, — мы уплатим вам сумму, равную половине годового бюджета ФБР. Это колоссальная сумма! В противном случае — газовая камера за массовое убийство нью-йоркцев!
— Я знал, в какой стране нахожусь и с кем мне придется иметь дело, — тихим, безжизненным голосом проговорил Холгерсен. — Все чертежи и расчеты мною сожжены неделю назад, когда я убедился, что опыт удался. И я готов ответить за мое невольное преступление. Я буду здесь ждать полисменов. А пока… — Он хлопнул в ладоши. Вошел старик-негр.
— Сэм, проводите этих господ. Они желают уйти. Злорадно улыбнувшись, негр широко распахнул дверь. Выйдя на улицу, сенатор остановился, озаренный внезапной мыслью: «А все же кое-какой выигрыш у нас есть. Сейчас же назначаю пресс-конференцию и заявляю: „Комиссия Конгресса раскрыла загадку нью-йоркской глухоты. Мы имеем неопровержимые доказательства, что это дело Москвы! Подробности сообщены не будут. Это — государственная тайна. Американцы, усиливайте оборону нашей родины!..“»
Все в порядке
…Узнав, что оглох не один он, а весь Нью-Йорк, Джим Картрайт успокоился. Он нашел даже, что эта глухота не такая уж скверная вещь. Благодаря ей можно хорошо отдохнуть, полениться, что удается не так часто бедному клерку.
И в этот день, 21 октября, Джим предавался сладкому ничегонеделанию. Задрав ноги высоко на подоконник, он удобно развалился на диване со старой газетой в руках.
Но газета наводила скуку. Джим сочно зевнул. И замер от испуга. Он ясно услышал свой зевок. Быстро сбросил ноги с подоконника и услышал, как каблуки глухо ударились о пол.
— Да ведь я слышу! — крикнул Джим. Его тенорок звучал, как всегда.
Бросившись к окну, Джим растворил его и перевесился через подоконник, прислушиваясь.
Нью-Йорк гудел, но еще слабо и как-то нерешительно. Гулко топоча по тротуару тяжелыми сапогами, пробежал рабочий. Он кричал:
— Я слышу! Я снова слышу!
За ним неслась женщина, размахивая руками, как безумная, плача, смеясь и крича что-то бессвязное. Где-то близко-близко бахнул колокол, и звон его больно ударил по отвыкшим от звуков ушам.
Целый час лежал Джим на подоконнике, жадно вслушиваясь в шум оживающего Нью-Йорка.
Но октябрьский холод давал себя чувствовать. Нехотя слез Джим с подоконника и затворил окно. Подошел к столу, вытащил записную книжку. Подумал и написал под старой записью от 14 октября:
«21 октября в 4 часа дня Нью-Йорк снова зашумел. Слышны все звуки. Загадочная глухота длилась ровно неделю. Инцидент исчерпан».
Поставив точку, Джим сладко зевнул и громко, наслаждаясь своим голосом, сказал:
— Не опоздать бы завтра в контору…
Николай Томан
СЕКРЕТ «КОРОЛЕВСКОГО ТИГРА»
I
В лесу было тихо. Косые лучи утреннего солнца едва пробивались сквозь густую листву.
Отделение разведчиков старшего сержанта Нечаева направлялось к полигону. Путь был не торный, но зато самый короткий, и к тому же Нечаев хотел лишний раз потренировать своих солдат в ходьбе по лесу, так, чтобы не трещал валежник, не шумели раздвигаемые ветви.
Чем ближе к опушке, тем чаще попадались молодые, пятнадцатилетние березки, веселым хороводом обступившие своих отцов и матерей. Все чаще деревья расступались, образуя полянки ромашки, все чаще разведчикам приходилось обходить круглые ямы, заросшие травой.
— Воронки от бомб, — сказал Нечаев, — стокилограммовки. Скоро — бывший передний край.
— И деревья покалечили, — почему-то совсем тихо произнес Ефетов. «Рыжик» — прозвали его в роте за щедро усыпанный крупными веснушками нос.
Впереди стояли старые обезглавленные клены и дубы, вершины их были срезаны снарядами, надломленные сухие ветви безжизненно свисали вниз.
До этого солдаты были веселы, беззаботно любовались красотой леса, радовались первым лучам солнца, но и воронки, и пораненные деревья — эти немые свидетели недавней войны — согнали улыбки с лиц, невольно заставили умолкнуть.