— Я говорю, вахте можно будет стоять раздетой? — переключился третий помощник. Ему не терпелось хватануть атлантического загару.
— Сначала с плаванием разберемся. Потом спустимся поюжнее. Потом жарко будет. А когда жарко будет — вахте будут разрешены шорты.
Третий помощник вздохнул, и его лицо с хорошим породистым носом обволоклось выражением неосуществленной мечты.
— Я говорю, определяться будете?
— Предупредите вахтенного, чтобы он патрульный самолет не проморгал, — во-первых. Во-вторых, подправьте курс на авторулевом на два градуса вправо. Ну, и в-третьих, покомандуйте судном, пока я тут навигацией займусь.
— Понятно! — воодушевился третий.
Виталий Павлович определил место по локатору, однако дальнейшие расчеты пришлось отложить на четверть часа.
Четырехмоторный старомодный «Шеклтон» наплыл тяжело и медлительно, как «летающая крепость» в кинохрониках второй мировой войны. Обдало дробным поршневым ревом, свистом пропеллеров, шелестом воздуха.
— Служба, номер! — крикнул Виталий Павлович.
— Ройял Айр Форс помер 12970, — доложил третий помощник.
— Запишите. Впрочем, он наверняка еще заход сделает.
Тут в рубку вошел помполит Андрей Иванович Поздняев с инструктором комитета плавсостава Жорой Охрипчиком, и пришлось положить карандаш на карту.
— Доброе утро!
— Утро доброе.
— Кто был-то?
— Англичанин.
— Доверяют, значит?
— Доверяют.
— Кто доверяет? — спросил Охрипчик.
— Американцы. База у них тут рядом, Рота, слышали? Авиация, атомные лодки… А облетывают англичане с Гибралтара. Выходит, доверяют друг другу.
— Интересно, забавно, — сказал Охрипчик. — А где база-то?
— Ну, рядом, — Виталий Павлович постучал безымянным пальцем по Кадисской бухте.
— Ну?
— Ну. Бинокль возьмите, он сейчас с носа зайдет, вся красота нараспашку.
— А вы?
— Я насмотрелся…
— Я с вами пойду, — сказал помполит.
— Вот, самый лучший бинокль, Георгий Васильевич!
— О! — Жора с биноклем устремился наружу. — Где он?
— Напрасно ты с ним так разговариваешь, Виталий, — сказал помполит.
— Ну? Что, есть оргвыводы из вчерашнего шторма?
— Будут. Какие-нибудь. Иначе зачем же киселя хлебать…
— Вон, летит.
— Знакомо, — ответил Андрей Иванович и одним глазом, как птица, уставился в рубочное стекло.
МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА
Серго от нее отказался, и с этой шкурой я натерпелся бы хлопот, если бы не Федя Крюков.
Во-первых, она в нескольких местах была просечена гусеничными траками, а изнутри плохо выскоблена. Во-вторых, неясно было, что делать с медвежьим черепом и как к нему присоединить остальное, чтобы получился толковый ковер. В-третьих, у меня не было ни комнаты, где его растянуть, ни такой женщины, чьи ножки стоило бы беречь от холода шкурой полярного медведя.
Я обскоблил шкуру и череп, как умел, и несколько дней чистил мех опилками, крупой и всем, что попадалось под руку. Глазеть на это собирался весь свободный от вахт экипаж, советовали все, не помогал никто, и в конце концов я сделал то, что давно советовал Миша Кобылин: запер шкуру и череп в холодной кладовке под полубаком и оставил все до порта.
Но в порту тоже было не лучше: в ателье меховых изделий шкуру не принимали, в скорняжной мастерской требовали охотничий билет, я полдня искал правление общества охотников, оно, оказывается, находилось под боком у пароходства, но закрылось на выходные дни. В заготсырье я, конечно, не пошел.
По городу активно колесил со мной Федя Крюков, и когда мы, опустошенные, вышли на угол и закурили на морозце, Федя сочувственно сказал:
— Послезавтра в рейс… Есть еще один выход, — он улыбнулся, обнажая желтые крупные зубы. — Не пропадать же добру… Я бы купил.
— Что ты, Федя, — ответил я, — спасибо тебе за хлопоты. Я, понимаешь, вообще думаю, что шкура попала не туда. Капитан седины хватанул, когда от айсбергов откручивался, доктор этому Лешке целые сутки промывание делал, а шкура — мне. Так что я, Федя, продавать ее не буду.
— Доктор к жене в Питер улетел, — заметил Федя.
— Откуда знаешь?
Федя улыбнулся своей улыбкой травоядного ящера, и вдруг глазки его ожили:
— О чем говорим! У кэпа день рождения завтра. Мой совет — лучшего подарка не придумаешь! Мы это быстренько! Тут и идти-то рядом. Сейчас мы отношение для проходной — и пешочком. Это же со мной по пути! У кэпа друзей полно — ему что хошь сделают!