Сожаления нет, страха тоже. «Не жизнь и была». Да и что в жизни он видел? Грязь, алчность, подлость, несправедливость и жестокость? Изолированную от всей этой гадости кучку людей - временную аномалию деградирующего общества? Всё это так ничтожно, так мелко, бесперспективно... Последний угасающий очаг. И самое страшное - отсутствие цели, ожидание длиною в жизнь. «Ведь никто не придёт! Нет, чтобы захватить всё метро, да на каждой станции поставить по коменданту, обязать всех жить по-старому, по закону той страны! И ничего, что пришлось бы зачистить всех этих приморцев, веганцев, всю эту нечисть с «Озерков» и «Просвещения», рабовладельцев, работорговцев... Всех к стенке! Всю эту грязь к ответу! И что потом? Что дальше? Одна только рота в безлюдном метро? В сухом остатке плюс-минус около сотни человек... Бессмысленно... Хотя, бессмысленно для Самарцева, но ведь главное не результат. Стать легендой при жизни, желанным, почитаемым, любимым, в конце концов. Не каким-то там «чёрным сталкером» - человеком без лица и без имени, а героем – мессией, несущим лучшую жизнь. Пусть через кровь, но важен мотив, важна цель. Все умрут рано или поздно, но от одних останется лишь прах, а от других сказка, которая будет жить в веках. В любом случае, оставить след... Оставить свой след», - и больно было Борису осознавать, что никакого следа он так и не оставил, да и вряд ли смог бы. Всем было просто удобно ждать, жевать копченую крысу и ждать. И даже если и мог бы он что-то изменить, имел бы власть, достаточно оружия, что мог бы он предложить людям? «Что взамен старого болота? Вынь червя из гниющей плоти, долго он проживет? Нет, нет... Человек окончательно вымер, и эти одичалые не стоят никаких даже самых мизерных затрат. Они не поймут, а значит, и не заслуживают лучшего. Наверное, Самарцев прав. Следовательно, жизнь не имеет смысла. Прожить свою жизнь как Илья, Косой, Лёха? Или даже как Самарцев и Тит – нет, спасибо. Человек больше боится боли, чем смерти. Больно не будет. Так чего бояться?»
В помещении столовой был собран практически весь личный состав за исключением Миленького, который категорически отказался присутствовать на судилище и вышел на дежурство на «Василеостровскую», несмотря на всё ещё ноющую ногу. Не было и нескольких человек из взвода Алексеева.
Всё началось с обстоятельного изложения событий взводным Николая Алексеевым. Он говорил неспешно, часто останавливал речь, чтобы перевести дыхание, запинался, периодически опуская глаза. Словно стыдясь, высказывал собственные догадки и предположения. После эстафету подхватил Тит. Он, громко откашлявшись, уселся на стол и в течение нескольких минут высказывал свою точку зрения, не забыл он упомянуть и о коллективной ответственности, и о необходимости решить судьбу Бориса путём голосования, и о морально-нравственной составляющей, и что подобный инцидент произошёл впервые, что естественным образом усложняет весь процесс. Любое убийство теоретически могло сойти Борису с рук, но не убийство сослуживца. Присутствующие, да и сам Борис, прекрасно понимали, что высшая мера в данном случае неизбежна. Да, Тит настаивал на голосовании, то есть на коллективном принятии решения, но каждый уже заранее знал, как будет голосовать, потому что кровь можно смыть только кровью. Вина за это убийство беспощадно падала на всех, но знай Борис всю правду, смог бы он поступить иначе?
После Тита вышел Илья и, обращаясь к присутствующим, он рухнул на колени и, потупив взгляд в пол, принялся сбивчиво просить помилование для Бориса. Его голос дрожал, тело периодически пробирал мелкий озноб, а по щекам катились ручьи крупных слёз. Не выдержав такого унижения наставника, Борис подбежал и попытался поднять его, но тот не желал подниматься и, потеряв, наконец, в истерике способность правильно излагать мысли, просто орал: "Меня! Меня расстреляйте! Не губите парня!'' Илью вынесли. Следующим взял слово Самарцев.
- За убийство одного из нас наказание только одно - смерть! Борис ошибся. Убил не того. Только поэтому я прошу вас решить его участь, - речь Дмитрия была на удивление лаконична. Он так много хотел сказать, но в один момент понял, что слова ничего не значат и сказать более нечего.
Борису было предоставлено последнее слово, но он лишь отрешенно окинул взглядом всех присутствующих и негромко сказал: «Илью берегите».
После недолгих обсуждений, повисших в воздухе пчелиным роем, началось голосование. Казнить или помиловать, третьего не дано. За смертную казнь единодушно проголосовал весь взвод Алексеева, сам Алексеев и Тит. Против - профессор и Лёха, голос Ильи был учтён третьим. Воздержались - Самарцев, Эмилия, Павел и Косой, голос Миленького засчитан пятым. Большинством голосов Борис был приговорен к расстрелу.