- Ну, что вы, Фёдор Иванович, какие долги? Россия в долгу перед вами! А я, если помните, её скромный солдат. – Нужна ваша помощь, - лицо Дмитрия стало серьёзным.
- Я понял. Когда? – таким же серьёзным тоном ответил профессор.
- И вы не спросите, в чём суть? – удивился военный.
- Дмитрий, я верю вам, ближе к делу, - глаза старого сталкера блеснули азартом.
- На «Восстания» задержаны двое, - сухо и по-армейски лаконично пояснил Дмитрий, собираясь с мыслями, - нет-нет, мы их не знаем, они не из наших. Скорее, они вообще не из метро, сами понимаете, что информация – сила, а у нас её мало и та не достоверна. Атаковать сильную станцию, находящуюся в союзе с другими, из-за чужаков мы не станем, но и отдать их не можем, нужно проверить кое-что. Фёдор Иванович, нам нужно забрать их! Помогите, - военный замялся, - пожалуйста.
- А я-то уж думал, - улыбаясь, потянулся профессор. - Минутное дело, зайду к коменданту и всё, один телефонный звонок.
- Исключено! Их нужно выкрасть. Телефон на прослушке, в коменданте мы не уверены.
- И вы готовы пролить кровь? Неважно, свою ли, чужую? – удивился дед Фёдор. - Зачем они вам?
- Они издалека… На поезде приехали, - с уверенностью и энтузиазмом шепнул Дмитрий. - Быть может, где-то есть жизнь, где человек не прячется в тоннелях как крыса. Возможно, это наш единственный шанс.
- Ваши люди есть практически на всех станциях, у вас повсюду глаза и уши, чем я-то могу вам помочь? – профессор задумался.
- Ребята наделали шороху, дня три метро гудело, слухи неслись быстрей ветра, но резко всё стихло, и арестанты исчезли. Их прячут. Вопрос только, где? – Дмитрий вздохнул. - Вы знаете, мне уже порядком надоело, что каждая станция корчит из себя отдельное государство, напридумывали законов, наизбирали вождей. Что за синдром неполноценности? Я свободный человек своей страны и я хочу передвигаться везде, где мне только вздумается, в любом тоннеле, по любой станции и никто, слышите, никто не смеет указывать или, тем более, запрещать мне это. С какой это стати, приезжих закрыли? Кто право такое им дал? И если уж нет больше общества, если те жалкие черви «эволюционировали» из человека разумного в подобие крыс, деградировали в жалких кротов, то государство осталось, а где государство, там и закон. Должен быть, мать его за ногу!
Дмитрий встал, подошёл к выходу, приоткрыл ширму и что-то шепнул, снаружи послышался уходящий топот подкованных тяжёлых ботинок.
- Фёдор Иванович, зовите внучат, привёз я им кое-что, - добродушная улыбка растворила паутинку морщин на мужественном лице военного, - всё будет хорошо. Россия жива, пока жив её последний солдат. Ещё повоюем.
Вот и всё. Никчёмная жизнь обрела свой смысл. Казалось, что Фёдор Иванович почувствовал и ощутил всем телом, как некий давно забытый рубильник щелкнул в его сознании, подобно тому, как включается свет в тоннелях метро, сначала моргая, а потом уверенно и настойчиво, электрической волной, бегущей по венам кабелей, отгоняет и подавляет царивший в них мрак, заливая собою пространство.
Солдатский сухой паёк двадцатилетней давности или как его официально было принято называть «Индивидуальный рацион питания» на ребят произвёл сногсшибательный эффект. Горячие кружки с сухим молоком, пересохшие от времени, но абсолютно неиспортившиеся галеты, для них оказались деликатесом, невиданным ранее, необычным и потрясающим.
Несмело во входном проёме палатки появился мужчина, облачённый в бронежилет тяжёлого типа поверх такого же бушлата, как и у Дмитрия.
- Разрешите? – таким же охрипшим, но бодрым голосом спросил он.
- Конечно же, Титыч, дружище, вноси! – улыбнулся довольный Дмитрий, потирая ладони.
Долговязый мужчина привычным жестом молниеносно извлёк из кармана бутылку и поставил на стол.
- Коньяк, пять звёздочек, две тысячи девятый год, - гордо произнёс Дмитрий. - А это мой друг, старшина роты, старший прапорщик Титов Сергей Владимирович, знакомьтесь. Теперь вы будете видеться часто.
Деловой тон сменился на дружеский, и теперь под коньяк более чем двадцатилетней выдержки и вареных свинок с грибами военные и Фёдор Иванович, окунувшись в воспоминания, предались рассуждениям, листая старый альбом деда Фёдора.
- А это мой Витенька, - указывая на пожелтевшее фото в альбоме, с которого гордо смотрело лицо симпатичного худощавого парня, не скрывая тёплых отцовских чувств, Фёдор Иванович с гордостью и болью в душе продолжил, - как раз на присягу. Весь в меня, такой же упрямый. Моя гордость! – профессор сник. - Закурим?
- Давайте, за ребят! – разливая коньяк по рюмкам, сказал Титыч.