- Вот, Фёдор Иванович, ещё с одним я вас познакомил. Серёга тоже воевал, правда, во вторую кампанию, а после контракт, и пошло, поехало, - расстегнув камуфляж и, обнажив полосатую грудь тельняшки, Дмитрий похлопал Серёгу. - Накатим!
Они ещё долго грустили, вспоминали, Лариса Никитична не раз срывалась в плач, но всё же старалась держаться. Внучата уснули, прижавшись друг к другу, а Фёдор Иванович ещё долго молчал, переминая в руках блестящий, с округлыми краями, серебряный крест на красной ленточке - Орден Мужества.
- Фёдор Иванович, а помните наше знакомство? Ведь это он спас вам жизнь, - желая разрядить обстановку и указывая жестом на крест, напомнил Дмитрий.
- Да… Сынок… Он всегда рядом. Всегда со мною, – грустно, но уверенно ответил профессор.
Глава 6. Орден Мужества.
В далёком 1995-м году старший сын Фёдора Ивановича Виктор был призван в ряды Вооружённых сил, где и погиб спустя восемь месяцев. А ещё через полгода Фёдор Иванович получил награду - Орден Мужества, которым, как было сказано в приказе: «…за смелые и решительные действия, совершенные при исполнении воинского долга в условиях, сопряжённых с риском для жизни» был награждён его сын, посмертно. Орден сына профессор носил с собой всегда.
Уверенно и еле слышно ступая по центральному залу Зоологического музея, Фёдор Иванович возвращался домой. Не раз он уже встречал чужаков, озлобленных, готовых на всё, безжалостных матёрых убийц и уходил, убегал всё тем же проверенным надёжным маршрутом, дорогой через огромные залы Зоологического музея к Университетской набережной, затем до Съездовской, а там - Большой проспект и дворами к метро. Васильевский остров он знал досконально. Как заяц, путая след, уходил, растворялся в холодном тумане зловещих старинных дворов. Не гнался никто, да и станет ли кто-то за горстку патронов приближаться к Кунсткамере? Мистическое, наводящее ужас и порождающее сотни легенд и сплетен место, эпицентр страха и мёртвой энергии Васильевского острова, уже давно было логовом Кунста. Человек уже не был доминирующим видом. «Властелин планеты», изначально беззащитный, лишённый клыков и когтей, стал жертвой, добычей более приспособленных и более развитых форм жизни. Загнанный радиацией в норы метро, homo sapiens оказался выброшен, изгнан из своего мира. Страх завладел им. Да-да, обычный, примитивный, животный страх, подобно инфекции проникающий в сознание и порабощающий изнутри. Рассказы, истории смельчаков, немногих, осмелившихся выходить на поверхность, рождали легенды, всё новые и новые страхи, червями вползали с поверхности в теперь уже крохотный, ограниченный подземный мир людей. Людей ли? И лишь профессор, старый фаталист, этакий ковбой без кобылы, отважный бывалый дед чудил не по-детски, рисковал, искушая судьбу. Не обращая внимания на одышку, усталые ноги и ещё хрен знает какие прелести «предсмертного возраста», ходил в одиночку, влезал во все щели и дрался врукопашную. И сколько тварей он отправил в мир боли, а скольких порешил, поди и не сосчитать. Казалось бы, сиди себе дома в уютной палатке, учи внуков табачному делу да почитывай книжонки, закутавшись в плед. Но нет! Приключений, экстрима ему подавай! И вот уже снова в костюме химзы, винтовка, ботинки, рюкзак, пугающий ветер в глазки окуляров и Питер под куполом серого неба.
«Откуда чужие на Стрелке*? Неужто по льду перешли? В музей не полезли – отлично! Хм, боятся? - анализируя недавнюю встречу на Стрелке Васильевского острова, пробираясь по залам Зоологического музея под пристальными взорами стеклянных глаз давно заброшенных чучел, профессор задумался. - М-да, что-то не так…» Проникнув в здание через окно с северо-восточной стороны, Фёдор Иванович обогнул полукругом огромный центральный зал, затаился на время меж чучел, убедился, что никто не идёт следом, и направился к выходу. За огромной входной дверью, вальсируя с только что выпавшим снегом, игриво лаская бархан за барханом, резвился холодный питерский ветер. Всё тихо. Сняв винтовку с предохранителя и послав патрон в патронник, профессор открыл дверь. Осторожно выглянув и осмотревшись вокруг, он вышел, свернул направо и быстро пошёл по Университетской набережной в направлении Меншиковского дворца. «Отлично, - думал он. - Пусть караулят меня там, за углом. Сюда уж точно не сунутся». Быстро проскочив часть пути у самой Кунсткамеры, дед Фёдор замедлил шаг и окончательно расслабился: «Ну, вот и всё, проехали. Тут чудеса, тут леший бродит, и Кунст в Кунсткамере сидит», - пытаясь приободриться, пробормотал Фёдор Иванович и улыбнулся.
Хлопок, удар в спину и жгучая боль. Профессор упал, удар сшиб его с ног, рука онемела. «Подстрелили. Меня подстрелили?! - удивлённо и растерянно констатировал внутренний голос. Немного помедлив, собравшись с силами, профессор с трудом повернулся, поджав ногу, перекатился на бок. Замёрзшие пальцы поползли по разгрузке, аптечка, пирамидон, укол под мышку, глубокий вдох, выдох. - Фух, что дальше? Конец?» Вдох, выдох… Гул в голове… Затошнило… Вдох, выдох… Шаги приближались. Пульсирующая боль лавиной прошла по спине. От раскалённого очага, сначала слегка проступая, а затем, обширно разливаясь по телу, хлынула кровь. Отшвырнув шприц в сторону, профессор расстегнул кобуру: «Теперь потанцуем!» - прохрипел он и взвёл курок. Старый добрый ТТ 1940-го года выпуска профессор всегда носил при себе. Как человек, разбирающийся в раритетных стволах, Фёдор Иванович любил своё оружье, берёг его и относился к нему с невиданным трепетом. ТТ он ласково называл Толик, точнее, Толик Токарев, своего рода слэнг, наследованный из бандитского жаргона лихих девяностых - дань уважения к тому, что не раз спасало его уж слишком рисковую жизнь. Вообще, профессор, как и большинство людей его круга, в чьих мозгах, как заноза сидел интеллект, имел свои, мало кому понятные и оттого необъяснимые повадки. Привычка давать имена неодушевлённым предметам, привязанность к старым вещам и бережное отношение ко всему ему принадлежащему, выдавали в нём человека, мягко сказать, суеверного, странного.